У Тэюна были проблемы с выбором одежды — ему казалось, что в театр не ходят в джинсах, поэтому он одолжил брюки у Хару, благо размер один, просто брюки были слегка длинноваты, но не критично. На месте стало понятно, что джинсы в театрах точно не под запретом, все были одеты… обычно. Впрочем, такого количества девушек в платьях Хару не видел давно. Женщины здесь выглядели несколько более нарядно, чем в повседневной жизни.

В холле сильно пахло духами. Какофония запахов заставила Хару несколько раз чихнуть, потом он периодически потирал нос, но в зрительском зале, к счастью, ароматы немного рассеялись и ничто не отвлекало его от происходящего на сцене.

Хару не бывал в театре на драматических спектаклях. В школе их водили на постановки традиционного жанра, ходил он и на детские спектакли, но ему не нравилось. Такая же ситуация у Антона — в театре он был только будучи школьником, ни один спектакль не досмотрел до конца, после антракта не возвращался из буфета, а то и вовсе — сбегал. Ему было скучно.

Тут первое время тоже было скучно и немного непривычно из-за «Ваня-аджосси». Имена-отчества корейцы тоже убрали, изворачиваясь в обращениях героев друг к другу любыми способами, лишь бы поменьше упоминать сложные русские имена. Хару смотрел на сцену с легкой скукой, мысленно для себя решив, что не понимает прелести театра.

А через двадцать минут осознал, что не может оторваться от происходящего на сцене. Во время некоторых диалогов даже немного подавался вперед, пытаясь разглядеть, как актеры отыгрывают мимикой. Его стали раздражать покашливания в зале, они отвлекали от происходящего на сцене.

При этом сам спектакль… раздражал. Вот что значит — классическая русская литература. Понятно, почему этот спектакль ставят в Корее достаточно часто — жертвенность «положительных» героев очень близка корейскому зрителю, она ему знакома и понятна.

В антракте Хару и Тэюн преимущественно молчали. После финала пьесы оглянулись по сторонам — вроде фанаток не видно — и пошли пешком, искать какое-нибудь кафе. Первое время шли молча. А потом — как прорвало. Они увлеченно обсуждали постановку, актерскую игру, раздражающе понятную ситуацию пьесы, говорили о том, как поступить правильно, а ещё — смогли ли бы они так поступить. В кафе заказали себе по порции салата и кофе, потому что есть особо не хотелось. И продолжали говорить. Наверное, ни один фильм или сериал они не обсуждали с таким же энтузиазмом. Решение ходить в театр каждый раз, когда появится такая возможность, было принято единогласно.

— Я хотел бы так сыграть, — убежденно говорил Тэюн, жестикулируя палочками. — Представляешь, каково это: без права на ошибку, без второго дубля, ты живешь на сцене в роли другого человека. Это же… невероятно.

Глаза у него горели от счастья и Хару не мог не улыбаться ему в ответ. Театр понравился и ему, но… играть на сцене? Хару не был уверен, что хочет этого.

Сюжет пьесы произвел на него большое впечатление. Уже после возвращения в общежитие он долго не мог уснуть. Включил потихоньку музыку, выключил свет, сел поудобнее в кресло и долго размышлял о том, что происходит в его жизни.

Является ли он таким же «дядей Ваней», который много работает ради тех, кто этого не ценит? Ему так не кажется. От близких он получает только безграничную поддержку: они постоянно пытаются как-то ему помочь, просто… помочь ему сложно. Хансу вообще прямо говорит, что мечтает поскорее выучиться и начать работать, чтобы помочь Хару содержать семью. Честно говоря, младшего брата вообще приходится сдерживать — он все пытается уговорить Хару и дедулю дать ему возможность закончить школу быстрее, сдать сунын досрочно и подать документы в университет. Скорее всего, этот талантливый ребенок вполне смог бы поступить в университет в пятнадцать. Но зачем? Социализация ведь не менее важна, чем академические знания. И Хару, и дедушка считают, что у Хансу должна быть нормальная для подростка жизнь — друзья, внеклассные занятия, школьные поездки.

И все же… Не много ли Хару взваливает на себя? Сначала он планировал, что поработает года три, заработает небольшой капитал, а потом будет путешествовать. Карьера маркетолога ему нравилась еще и тем, что дает возможность работать удаленно. А в итоге, еще не став маркетологом, он уже взвалил на себя шесть лет работы айдолом, кучу рекламных контрактов и потенциальную должность креативного директора умирающего издательства. А, и еще ему в январе сдавать два международных экзамена на знание языков. И он ходит на тхэквондо, потому что хочет служить в особых войсках. И в университет поступает. Какой креативный директор? В его расписании больше нет места.

И посоветоваться не с кем, если уж быть предельно честным.

С дедушкой о таком не поговорить — тот расценит его слова как упрек в свой адрес, ведь Хару вообще задумался об этой спорной должности исключительно потому, что это бывшее издательство дедули. Будь это любая другая фирма — Хару бы отказался без раздумий. Наверное.

При этом отказываться уже не хочется. Своим предложением господин Со вывел Хару из состояния равновесия, он всю неделю фонтанировал идеями о том, что можно сделать для издательства. Так что все эти идеи не дадут ему спать спокойно еще как минимум полгода. Да он с ума сойдет, если не попытается реализовать хотя бы одну из них.

Вот и получается патовая ситуация. Соглашаясь, Хару нагружает себя еще больше. Отказываясь, попадает в ситуацию, когда еще несколько лет будет жалеть, что не сделал этого. Ведь второго шанса не будет. Это не просто какое-то предложение. Это Sanho. Сфера, которая интересна самому Хару — да, он думал о канцелярии, а не о книгах, но все же. Где книги, там и до блокнотов недалеко. Деньги господина Со позволят делать качественный продукт и продвигать его без лишней экономии. Хару на такое не скоро заработает, даже если каждый год кто-то щедрый вроде Воронцова будет платить ему за участие в рекламной кампании. А еще доля в издательстве — это более стабильный заработок, в то время как у айдола с деньгами то очень густо, то очень пусто. Возрождение Sanho — это действительно шанс, который бывает один раз в жизни, Хару не простит себе, если откажется.

Но как и рыбку съесть, и косточкой не подавиться?

Наверное, Хару думал бы об этом в одиночестве всю ночь, но ему очень повезло с другом. Было уже около полуночи, когда к нему в комнату вошел сонный Тэюн. Волосы торчали в разные стороны, он застегивал пуговицы на пижамной рубашке — спал он без нее, но у Хару в комнате всегда прохладно.

— Чем ты опять загрузился? — спросил Тэюн, забираясь с ногами на кровать. — Я даже из своей комнаты слышу, как ты тут скрипишь шестеренками.

Хару печально улыбнулся. Он подумал с минуту, а потом выложил Тэюну всю историю целиком. Не только про предложение господина Со, а вообще про все — про старые «счеты» с семьей Со, про издательство дедули, про Пак Манхи. Раньше Хару не рассказывал эту историю целиком, потому что она… слишком лично-семейная. Это ведь не совсем его тайны и проблемы, это все касается больше его дедушки и отца. Тэюн слушал внимательно, удивлялся и переспрашивал, качал головой и хихикал. Когда Хару рассказал о причине своих ночных размышлений, Тэюн какое-то время молчал.

В общежитии было очень тихо. Почти все отпросились домой на выходные, приедут завтра утром, Шэнь опять на таблетках, сон у него крепкий, Ноа, в принципе, и пушкой не разбудишь. Через приоткрытое окно слышалось, как изредка проезжали автомобили, да иногда что-то шелестело и потрескивало — ветер, наверное.

— Знаешь, какая твоя самая отвратительная черта? — внезапно спросил Тэюн.

— У меня в принципе отвратный характер, просто я стараюсь его не демонстрировать, — хмыкнул Хару.

— Ты вечно все пытаешься сделать самостоятельно. Еще и жуткий перфекционист, — сказал Тэюн. — Причем, появилось это у тебя именно в последнее время, раньше ты таким не был. Такое ощущение, что индустрия убедила тебя в том, что можно надеяться только на себя и делать либо идеально, либо никак.