К счастью, долго это не продлилось: Тэюн разрядил обстановку шуткой, парни начали хохотать, строить предположения о том, каким бы вырос Хару, если бы монархию и аристократию сохранили. Собирались в школу весело и вышли позже обычного.

Хару никогда в школе не проверял социальные сети, но то, что статья вышла, понял по удивленным взглядам некоторых учеников. Учитель истории прямо спросил — правда ли то, о чем говорится в статье. Хару на всякий случай уточнил, что именно там написано — мало ли — а потом вынужденно подтвердил.

Отношение одноклассников тоже изменилось. После того, как они узнали, что Хару знаком с господином Со, они уже начали относиться к нему с уважением, а выход статьи, кажется, сломал им психику — они иногда беспомощно смотрели на Хару, словно не понимая, как теперь к нему относиться.

Как только Хару вышел из школы и включил телефон, пришло уведомление от Хаджин. Она отправила голосовое сообщение, хотя делала так крайне редко. Видимо, ее тоже удивил звонок мастера наджон чильги. Хаджин не скрывала, кто именно заказал тумбу в традиционной технике. Работа уже идет, но для традиционного воплощения наджон чильги нужно много времени. И тут мастер звонит, чтобы сообщить: он готов сделать журнальный столик и комоды в этом же стиле себестоимости, без наценки и даже без оплаты труда самого мастера. Первой реакцией Хару было: приятно, что воинственные предки начали приносить денежные дивиденды. Потом стало неудобно. Это ведь серьезный труд, еще и рисунок Хаджин заказывала авторский, а не повторение традиционных сюжетов. Хару хотел отказаться, ограничившись только скидкой, но Хаджин убедила, что это уместно — у мастера крайне негативное отношение к японцам, скидку он делает всем, у кого есть документы, подтверждающие участие в любых делах сопротивления. Тут, видимо, учли количество родственников Хару, погибших в то время… А дедушка, которому Хару позвонил по дороге в общежитие, предположил другой вариант — мастер просто понял, что Хару делает дизайнерский ремонт не просто так, скоро будут гости. Сделать мебель с перламутром снова модной — неплохая цель для мастера.

Из школы они шли впятером, парни посмеивались над его проблемами. Дорога от школы до общежития проходила мимо агентства. Хару не сразу заметил, Сухёну пришлось даже ткнуть пальцем: перед агентством стоял грузовик с LED-экраном. На нем — фото Хару в короне и надпись на корейском «Наш Принц».

Фанатки начали сходить с ума даже раньше ожидаемого.

Статья, конечно, наделала шума, но реакция общественности удивила всех. Хару ожидал, что журналисты быстро раскопают, что прадедушка Хару дружил с отцом Им Минсо, начнутся обвинения в фаворитизме и все в этом духе.

Но нет, даже к выходным об этом не говорили.

Статья каким-то образом подняла волну интереса к корейской истории, журналисты пошли в архивы. Следующие несколько дней историю клана Нам Чханнён только что не разложили по полочкам.

Когда Хару слышал рассказы дедушки о том, что прадедушка Хансу обменял документы и родовую книгу на дом и стипендию, он представлял себе небольшую стопку бумаг, условно говоря — пару килограммов макулатуры. Но в газетах опубликовали фотографии, где было видно, сколько документов было на самом деле — на кособокой тележке стояли два массивных деревянных ящика, внутри ящиков — шкатулки для бумаг, обернутые в ткань, пропитанную воском. Макулатуры там было килограммов двадцать, не считая веса сундуков и шкатулок.

Главным артефактом из тех ящиков была родовая книга, причем очень подробная. Для аристократов в конфуцианской стране — ненормально подробная, фактически перечившая всем традициям того времени. В книге отражались не только факты из жизни мужчин главной ветви, но и множество других нюансов, которые не принято было указывать в столь важном семейном документе. Например — описание внешности, а иногда и талантов женщин. Сестры и супруги главы клана удостаивались, как минимум, пары предложений, тогда как обычно в родовых книгах писали что-то вроде «наследник взял в жены девицу из клана такого-то» или «сестру наследника отдали в жены мужчине из такого-то клана». А тут — имя, внешность, описание того, что женщина умела делать.

Даже у историков не было однозначного ответа, откуда вообще взялась традиция описывать женщин в родовой книге. Первая подобная запись достаточно старая, была просто о девушке, которая вышла замуж за наследника главной ветви клана. Хару для себя решил, что кто-то просто влюбился, вот и решил в пятнадцати предложениях расписать, какая у него красивая жена и какой у нее чудный голос. Другого логического объяснения Хару не видел.

Документы конца девятнадцатого века были интересны преимущественно историкам, у читателей газет они не вызвали особого восхищения, а вот выдержки из дневников Нам Ёнджуна — другое дело. Представители музея на волне общественного хайпа даже решили их издать. Так как Нам Ёнджун жил в конце восемнадцатого века, никаких авторских прав на его записи у Хару и его семьи не было, музей мог бы просто отправить записи в издательство… но Хару все же позвонили, попросив разрешения. Разрешение он дал, конечно. Куда деваться? Денег ему за это не заплатят, да и дневники, насколько он понял, не так уж интересны, там больше рассуждения о конфуцианстве и семье, для современной молодежи — скука смертная. Просто есть десяток интересных моментов.

Самое любопытное из тех дневников — упоминание кошек. Фанаты этот момент просто обожают, в сообществах его обсуждают регулярно, это стало чем-то вроде мема. Все дело в том, что в Корее в то время кошек редко держали в качестве домашних питомцев. Не то, чтобы кошки жили исключительно в сарае, они нередко бывали спутниками конфуцианских философов и монахов, но разбалованными домашними любимцами точно не были. Нам Ёнджун же кошек обожал, на протяжении всей его долгой жизни они жили в поместье, иногда их было сразу несколько. Черная кошка Тень была любимицей Ёнджуна, он не мог без нее заснуть и очень горевал, когда она умерла.

Разумеется, Хару тут же назвали «потомственным кошатником». И это при том, что неизвестно, что было с кошками Ёнджуна после его смерти. Вряд ли им позволили остаться в господских покоях, спать на кровати и питаться тем же, чем и их хозяин-аристократ.

В любом случае, до субботы все было спокойно — никакого хейта, никакого копания в грязном белье семьи Хару, только разбор исторических фактов, обсуждение давно неактуальных сплетен. Из-за этого Кахи провела Хару короткий инструктаж: о прадедушке Хансу и его связи с архитектором Им придется рассказать, иначе потом будет хуже.

Но утро субботы началось не с этого. Ровно год назад состоялся финал шоу Lucky Seven, что Хару посчитал прекрасным поводом для вручения подарков — он отдал парням их норигэ. Восторгов было… не меньше, чем у Сольги из-за бело-синей лисы. Парни сделали несколько совместных фотографий, стафф должен был выложить фото в общем аккаунте группы.

Тот факт, что Сая среди победителей не было, все проигнорировали. Сделали вид, что никакого Чанмина никогда не было и победа в шоу — их общий праздник.

Реакция англоязычных фанатов на перевод первой статьи о клане Нам из Чханнён:

* А я знала! Я всегда знала, что он благородного происхождения!

** Мы все это чувствовали, его принцем начали называть после первого же появления на экране.

/

* Корейцы с ума сошли из-за этой статьи. Это так важно? Мне казалось, что у них нет преклонения перед аристократией…

** Тут дело не в преклонении перед аристократией. Клан Нам Чханнён очень старый и достаточно известен в определенных кругах. Много документов, подробная история, немало корейских исторических личностей принадлежит к этому клану. Когда я начала про это читать на форумах, мне показалось, что корейцы про королевскую династию знают меньше, чем про клан Нам.

*** Добавлю, что финал аристократического клана Нам — с самоубийствами, сопротивлением и спрятанным наследником — очень в духе конфуцианских традиций. Да, это немного слишком, потому что они за три поколения семьи привлекли к семье слишком много внимания, но для корейцев сейчас важно, что они до последнего оставались патриотами страны, вели себя достойно и верили в будущее Кореи.