— Дядь Леш, можно я с дядей Костей⁈

— Можно. С дядей Костей можно куда угодно, но сперва доложиться мне, когда, зачем и куда. Ясно? Вольно, свободен!

Колю тут же и унесло наружу, едва одеться и успел.

— Леша…

— Эль, расслабься. Костик нормальный, и по сыну скучает, а Коле самое время тусить в правильной мужской компании. Костик и Геныч плохому не научат. Ну, или не научат ничему плохому, чему бы и я не научил…

Ну, ясно, думала Таня, для Кольки здесь всё — одно сплошное нескончаемое приключение и сказка. Подчинение в него Вова вбить пытался, а воли вообще не давал. А тут козленочку воля настала, но станет ли он слушаться Столетова еще через год? Теперь всё пока в новинку, а там мать будет полностью на младенце завязана, и как-то еще Коля это переживет, который до того дня был для нее единственным котиком и пупом земли? И не только младенец, но и молодой, активный мужчина у матери, который тоже захочет свою долю внимания. Да еще и всё это на площади столетовской однушки, пусть и большой. Ой-вей…

Лину, впрочем, ответ мужа не успокоил:

— Леш, там же оружие у них.

— И что? Они не хуже меня с ним обращаются, эти двое, всё нормально будет, — но посмотрел на жену внимательней, вздохнул. — Если я с ними пойду, психовать перестанешь?

Еще раз глянул и, отставив чашку, не дожидаясь ответа, просто принялся одеваться вдогонку Коле, уже выскочившему из домика. Таня не утерпела:

— Ты что с жильем-то придумал делать, молодожен?

— Вот не привык отчитываться кому-то, кроме жены, — ухмыльнулся. — Ее спроси. Всё уже придумано, кое-что сделано. В однушке вчетвером щемиться не будем.

Лина, теперь лишенная необходимости отслеживать гипер-активного подростка, честно продремала все время отсутствия Коли со Столетовым. Вернулись через час примерно, основательно замерзшие, а Таня смотрела на них и думала, что, во-первых, Столетов опять оказался прав, а, во-вторых, редко она видела Колю таким счастливым.

Вошедшие с мороза мужики прицельно вкинули в дам взятые навынос чебуреки и хушууры — и Таня поняла, за что в здешних краях можно немножечко продать душу. Так, самую малость, а все-таки продать. Тонкая хрусткость прожаренного во фритюре теста обнимала собой пласт бараньего фарша с луком и травами, плавающего в ароматном бульоне… Хорошо, хоть подостыть успели слегка, пока их несли, а то пришлось бы есть, обжигаясь от жадности изливающимся в глотку кипящим мясным соком. И привычные термосы и чайники с чаем по-таежному неизменно шли вдогон еде.

Лина сидела за книгой в обнимку с сыном, офицерские жены замкнулись сами на себя, Мерген безыдейно высыпался наверху, Акимов тоже слился к себе. А Столетов запустил на ноуте «Святых из Бундока», упорото разыскав версию в гнусавой одноголосой озвучке начала двухтысячных, и они с Генычем соревновались в опережении реплик персонажей, радуясь, как дети, ленте, знаемой наизусть. Тане оставалось пять минут до того, как извлечь противень с новой шарлоткой из духовки, когда вся милота тихонечко принакрылась тазиком.

Первым делом она поняла, что краем уха больше не слышит реплик Столетова, комментирует фильм уже только один Геныч. Потом и тот подкис и придремал. А Столетов… А очень интересно вел он себя сей момент, даже ноут не успев выключить. В смартфон посмотрел, забыл про кино, заходил вдоль-поперек по домику с видом слегка рассеянным, что-то сказал Элине тихонько, чмокнул в щечку и от компании слился. Слился! И совершенно точно надо было разъяснить, куда именно. Потому что — что уж! — не давала Тане покоя фраза Даши, слышанная вчера в парилке.

Те пять минут, в которые Столетов уже слился, а противень с шарлоткой еще нельзя было вытащить из духовки, продолжались вечность. Но когда кончились, Татьяна быстренько выметала пирог по тарелкам, облачилась в уличное и шмыгнула на двор, в начинающийся снегопад. Сперва ужасно расстроилась, обозрев местность и не найдя героя, однако, сделав аккуратный круг по центру поселка, вдруг усекла знакомую широкоплечую фигуру. И тут уже порадовалась, что майор Столетов — мужчина немалых размеров, не та иголка, которая в стоге сена теряется безвозвратно. Шел он неторопливо, но прицельно — мимо источников, вдоль реки, но не к горам. А даже если и к горам — что бы его понесло туда в снегопад? Таня трусила следом на пристойном расстоянии и придумывала тысячу отмазок, которые понадобятся, ежели вдруг муж подруги обернется. Но пронесло — шел спокойненько, ни о чем не подозревал, взор ему затылок не жег. Мужчины все же очень твердокостные существа, пялиться на них имеет смысл только с фасада, сзади никогда ничего не поймут… Так и шли, и шли. Штирлиц был плотненько под колпаком у Мюллера и не подозревал об этом.

Дорогой гражданка Медоед успела задуматься, а так ли необходимо затеянное ею расследование, может, ну его нафиг? А главное, что она будет делать с его результатами? Положим, молодожен себе и напозволял себе чего-то недозволенного. Так и что она? В клювике эту новость беременной подруге понесет? По-честному — ведь нет? Потому что здоровье Элины и ее будущий ребенок сильно важней любого козлячества ее супруга. Супруги приходят и уходят, а дети и подруги остаются, и…

Додумать она не успела, потому что объект слежения остановился. Остановилась и она тоже, и стала нервно озираться, поспешно выбирая себе элемент прикрытия, тщась немедленно слиться с местностью. Ежели отступить вот к этому дому, заваленному снегом буквально по верхние края окон, да притереться за дровником, за забраться на тот самый дровник, возле которого, притулясь к нему, торчал ствол старой кривой лиственницы — то очень даже можно жить и наблюдать! И обзор отсюда шикарный, прямо сказать, как с галерки Мариинского театра. И гражданка Медоед, войдя во вкус жизни, азартно влезла по стволу лиственницы на поленницу за дровник, там присела и затаилась.

А Столетов стоял себе возле небольшого отельчика — такой же деревянный дом, что и у них, но большей вместимости — и посматривал то на дверь, то на окно второго этажа, то в телефон. Спокойно стоял, виноватым себя явно не чувствовал, скотина, воровато не оглядывался. Но и на лицо ни счастливым, ни вдохновенным не выглядел — так, обычный, даже скучающий покерфейс. Время шло. Столетов стоял. Медоед сидела на дровнике, примерзая к лиственничному стволу. И вот когда уже им обоим — и Столетову, и Тане — явно надоело ждать, дверь того барака с оригинальным названием «Аршан» вдруг отворилась, и к Столетову оттуда выпорхнула — какая неожиданность! — девка. Девка была ничего такая, эффектная. Возможно, она бы Тане даже понравилась, не войди тут же Медоед в боевой режим «порвать всех на лоскуты». Но, прежде, чем рвать молодожена на лоскуты, надо было взять его с поличным, а то потом пойди докажи, «тебе все показалось, ты поняла все не так»… плавали, знаем! Ладно, бдим, тепленьким возьмем.

Чтоб бдеть получше, Таня слегка свесилась с края поленницы, уповая на то, что бдить придется недолго. Скорей бы он уже изменял, что ли, а то так и простыть недолго.

Так вот. Девка была совершенно другого стандарта, нежели Лина, и хорошо так моложе — ну, или на расстоянии показалось. Но типаж совершенно другой: высокая, тощая, длинноногая, манифестно длинноволосая. С такими рядом в метро в час пик ездить решительно невозможно — со всех сторон окружают тебя их взвихрившиеся патлы, налипающие тебе на одежду, на лицо, на глаза и губы. Лина женственная, но эта, пожалуй, ухоженная. Из тех, кто, не являясь красивой, могут ею казаться услугами макияжа, стилиста, косметолога… И где он такую фрю подцепил, интересно? Точно не на вечеринке в военчасти. И чего еще, интересно, мы не знаем про бравого летчика? Смотрела Таня, смотрела и понемногу начинала внутренне подкипать. А девка, вылетев из двери, порхнула, сучка в ботах, прямо к чужому мужу и уже почти отцу. Потянулась, привстала на цыпочки, клюнула его в щечку… О, как! А сокол что? А сокол как бы ненарочно двинул рылом на сторону, и только потому поцелуй пришелся в него вполне невинно. И даму никак на себе не придержал. Как всё интересно складывается-то! Догадаться, кто это, труда не составило — наверняка прежняя любовь. Что молодожен нашел себе какую-то пассию спецом в Аршане, привезя сюда и жену, Таня не верила: не та у Столетова душевная комплекция, да и не мальчик уже — козлить так бодро. Но это что за явление и нахрена оно снова на Лининого летчика вешается? Ладно, сову мы разъясним. А что он? А он стоял, руки в карманы, с кривой ухмылочкой на лице, одновременно сочувствующей и раздраженной, кивал изредка, пожимал плечами. А больше стоял, как под душем, под льющейся на него тирадой, и нимало она его не трогала. А та и улыбалась ему, и извивалась тельцем… аскарида такая! Но чем больше его визави подпрыгивала, изливая душу и жестикулируя, тем ограниченней становились реакции товарища Столетова. Выждал, пока дама закончит излияния, что-то коротко спросил — жаль, что слышимость на дровнике была вовсе не как на галерке Мариинки! — дама смешалась — что-то коротко и резко ответил — и не было уже никакого сочувствия у него на челе — развернулся, не прощаясь, и зашагал прочь.