Дорогой они больше молчали. И молчать — не только зубоскалить и ржать — было с ним спокойно и приятно. Иногда только указывал, куда смотреть на красивое, да говорил, что проезжали, но в основном молчал и рулил, не отвлекался. Но всем собой ее не отпускал, она это прямо чуяла кожей, безо всяких слов… И что тут сделаешь? Ехали к Столетовым — посидеть до ее выезда в аэропорт, джип Мергена с остальными шел впереди, а Костя спросил только, когда самолет, сказал — проводит. И ни слова больше, никакой попытки уговоров, никаких сожалений, кремень-мужик, очень она его за то уважала. Так и надо идти, не страшась пути, и далее по тексту. Было же что-то хорошее? Вот на этом и остановимся. Главное — уметь вовремя остановиться.

За Култуком повалил снег, красная подсветка Арсалановского джипа смутно светила сквозь белесую мглу, в которую тут же укуталась трасса. Обе машины шли медленно, водители предусмотрительно не гнали, миновали мост над железкой, вползли на трассу. До Иркутска оставалось меньше трети пути. И близ поворота на Андриановскую снег стал гуще некуда, а Таня снова провалилась в дремоту — развезло в теплой кабине, в сумерки, в метель… Мир тихонько качал ее, и уплывал, уплывал куда-то в белесое, сизое, серое, сиреневое, синее…

Она потому и не поняла, что и когда произошло, но очнулась, как бывает в таком дорожном сне, мгновенным ударом сердца — будто толкнул кто — от ужаса. Старый джип Акимова вильнул и пошел юзом, а Костя выкручивал руль, стараясь уйти от встречки. И то, как вертелся джип, и что делал водитель оцепеневшая Таня видела очень остро — и почему-то медленно-медленно. И то, как пронеслись мимо фары встречной, и то, как их развернуло на свою полосу, и то, как проломили они заграждение на полосе — и тут она поняла, что машина летит…

Как мама — успела подумать она — и закрыла глаза. Это было трусливо, но ничего поделать с собой не могла. Видеть свою смерть до самого крайнего предела, до последнего мгновения не хотелось.

— Тань, прости…

Кажется, он что-то такое успел сказать. Она слышала, но это не точно. И, правда ведь, как спокойно он это говорит. И какой он сейчас спокойный! Мозг во тьме страха отмечал механически какие-то глупости. У нее-то просто от ужаса сил нет орать, а у него⁈ Потом белая мгла за лобовым стеклом обрела жесткие контуры, а машина нырнула носом, пошла в оборот.

Потом был удар и мрак.

Голова болела. Очень болела голова. И еще правое плечо. И вдобавок какая-то хрень металась в спутанном, мутном сознании: кузнечики, притворяющиеся кентаврами, и нетопыри, выдающие себя за вампиров, и хромые ящерицы, утверждающие, что они драконы… привидится же такое! Не надо было столько самиздата читать.

И первое, что увидела она, вынырнув из беспамятства, было темное пятно, заслонявшее собой рассеянный свет зимнего дня, и пятно это постепенно сфокусировалось в фигуру и лицо, в хмурое и небритое рыло Кости Акимова, с беспокойством вглядывавшегося в нее. Увидел, что Таня смотрит на него, и сам ощутимо просветлел, выдохнул.

— Ой, ты живой! — восхитилась совершенно искренне.

Вообще аварию хотелось воспринимать дурным сном. Не было — и не было. Но боль в плече, не вполне живая правая рука, зачем-то прибинтованная к телу, этому впечатлению резко противоречили.

— Живой, живой, что мне сделается…

— Скажешь тоже!

— Тань, ты прости.

— Да проехали, — не очень звучало в контексте, но сложновато было сейчас выбирать слова. — Ты правда целый?

— Вообще ни царапины, пара синяков.

— А у меня тогда что?

— А у тебя перелом ключицы, Татьян Пална.

— Как⁈

— Ну, так… ремнем безопасности. Спасибо ему — в стекло не улетела.

— Мать-мать-мать…

— Так. Лежи и не дергайся. Сейчас уже бегать некуда и незачем.

— Какое незачем⁈ Мне десятого на работу, у меня самолет… завтра? Сегодня? Когда⁈

— Да забудь ты про самолет, куда тебе сейчас в самолет, пусть летит. Деньги вернем. Да и работа никуда не денется, у тебя больничный минимум месяц с такой-то травмой. Придешь в себя, поживешь пока здесь…

— Здесь — это где? — подвисла Татьяна.

Соображалось плохо. Кажется, еще головой ударилась… Вместе с сознанием вернулась и боль в плече, и рука в фиксаторе ощущалась огромным камнем, оттягивающим половину тела, и досада, и глупость всего случившегося — до слез на глаза… За что ей такое счастье-то выпало, слишком была довольная, позавидовали вы, там, на небесах? Что за жизнь-то такая? Три раза потрахалась нормально — и всё, сразу чуть не убили⁈ Патриархалы чертовы вы небесные…

— Да у меня же. Я, правда, на службу вернусь с десятого, но в Усолье офицерская хата, и там никого, кроме меня. И больница в Усолье норм, там Столетова собирали после того, как рухнул. И это… Я сразу скажу, не забыл пока. Давай поженимся.

— Что⁈ — переспросила, думая, что отходняк от аварии творит злую шутку. Всего вместе: ощущения того, что выжила, перелома, поживи у меня и поженимся — было за раз как-то многовато. — Костя… Я именно то слышу, что ты сказал?

— Ну да. А что такого? Выходи за меня, — как ни в чем не бывало.

Смотрела и не понимала: он что, серьезно? Они с неделю знакомы, ну переспали удачно, но какое замуж, это что вообще такое? Она — и замуж⁈ Но рыло у него такое спокойное и серьезное, что стебать в ответ казалось нетактичным даже ей.

— Акимов, ты меня не дефлорировал, ты мне ключицу сломал. Жениться по этому поводу на мне не обязан. И вообще это не ты, а ограждение это поганое и занос. Что у вас за страна такая Сибирь, то ноги кто-нибудь ломает, то руки…

— Ну, не все же. Вот не сломанную и предлагаю. Цельную!

— Так сучка же. Рыжая. И души нет.

— Ну, что-то такое в тебе есть, хотя и рыжая… я пока не определился, что именно.

— Когда определишься, поздно будет.

— Так я всё про тебя понял уже, — и перечислил, загибая пальцы. — Ты честная, смелая, добрая и верная. Чего еще-то? А! Целуешь так, что башню сносит.

— Костик, детей я тебе не рожу. И старая, и… не смогла уже. Не получится. Никак.

— А тебе точно надо? Из детдома возьмем, если захочешь.

И тут она зарыдала.

— Танька! Медоед! Бесстрашная ты моя, ты что⁈ Ну, не хочешь замуж за меня — не надо, рыдать-то зачем? Я ж просто сразу сказал, чтоб ты поняла…

Она поняла. Она вообще поняла больше, чем ей хотелось бы. Она ведь загадала быть живой… Быть живой — это больно, оказывается. И совсем не только из-за перелома, в груди гораздо больней.

— Останешься со мной? Ну, хотя бы попробуешь?

— В Усолье?

— Везде!

— И надолго?

— Насовсем.

— Костя, а так бывает?

— Тань, я не знаю, как бывает, — признался честно, — бывает оно по-разному. Но, честно скажу, больше мне так ржать просто не с кем! В том числе, и в коечке. Когда женщина с тобой в коечке смеется, у нее такая волна по телу идет, ммм…

— Ну, я-то вместе с гипсом теперь колебаться буду, ты ж понимаешь?

— Тем увлекательней!

— Ох, Акимов…

— Не называй меня по фамилии. От своей женщины — бесит… Мне этого на службе хватает.

О, как. Она уже «своя женщина». Еще не сказала ничего, не согласилась, а уже присвоил. Хваткий же… Может, надо было Терентьева выбрать с той дачкой, чем теперь думать, как из этого захвата выбраться невредимой? А, невредимой не получилось уже — охнула от боли в плече.

— В Сибирь, — сказала, — я не поеду!

— Дык ты уже в Сибири. А на Камчатку? Так-то я в Дальней авиации, рванем?

Но «рванем» в ее голове вызвало совсем другую картину:

— Костя… А машина же — всё, да?

Вопрос был дурацкий по обстоятельствам, сама понимала, при условии того, что оба живые и целые почти, да и что там могло остаться после той аварии, но…

— Своевременно. А это тебя прям сейчас серьезно интересует?

— Честно? Моя ключица меня интересует больше. Но давай ты просто расскажешь мне, что было.