— А тебе сейчас можно? — спросила Таня тихонько подругу, которая и раньше баней увлекалась вполне умеренно.

— А кто его знает, что мне сейчас можно, что нет. Я так, на нижней полочке чуть-чуть посижу, погреюсь просто. Долго не стану… на всякий случай.

Столетов влез в разговор тут как тут, без мыла, заботливый:

— Элька, если через четверть часа не выйдешь, имей в виду, я за тобой сам приду…

— Только заходи по форме одетый, Леш, — вступила Даша с ехидной ухмылкой, — для бани, ок? Чисто чтоб мы посмотрели на красивое…

Он кивнул, совершенно согласный:

— А то у Мергена некрасивый, да? Так я и поверил.

И опять ржут всем кланом. Позитивная в целом компашка у Столетова… за некоторыми исключениями, конечно. С исключениями Тане и предстояло идти в баню. Она и пошла.

Лина вовремя вышла сама, Столетову не пришлось светить фаберже.

А Таня сидела в бане в компании Даши с Сашей и думала: ужасно неудобный она собеседник для особ женского рода. Не замужем, детей нет, рукоделием не увлекается, домашних животных не имеет, к тряпкам равнодушна до бессердечия, готовит от случая к случаю. Говорить, вот буквально, не о чем! Вот интересно, дружелюбно думала Таня, шайкой огреют, кипяточком окатят? Всё может быть с местными-то страстями. Сама она тех страстей по Столетову не понимала вот вообще — мужик как мужик, мало ли их на белом свете. Женился, по их мнению, на ком-то не на том — так что? Земля, что ли, налетела на небесную ось? Зато ей очень комфортно было молчать — она и молчала. И сидя помолчала, и лежа. И на нижней полочке, и на верхней.

Потом с верхней и с нижней сползла, улыбнулась во всю ширь себя, поблагодарила за приятный разговор да и вышла, весьма собой довольная. А веничком ее еще Лина отхлестала до того, как покинуть. Нырнуть ли в снег во дворе? Но от одной только мысли поежилась и плотней закуталась в полотенце. Не всякая мысль самурая есть подлинно путь самурая.

— Дура ты, Сашка, — донеслось ей в спину, когда Татьяна уже притворяла дверь в парилку, и фраза эта, что ни говори, а наводила на подозрения. — Теперь уж оно как есть, что ты тут сделаешь?

Мужики себя не щадили и оторвались, ныряя в снег, а, вваливаясь сперва из бани на мороз, потом с мороза в дом, принимались сладострастно постанывать, обоняя исходящий от пельменных кастрюль дух да при виде уставленного закусками стола. Совместный труд по завету Матроскина объединяет, думала Таня, наблюдая за ними, кастовый дух сплачивается на добыче еды, а потом при ее совместном поглощении, логично. У них вот на рожах оргазмические переживания написаны совершенно… Вкусно пили водку, закусывали, чем бог в лице женщин послал — и горячим. И розовый жирок малосольной рыбы, и тонкие, почти прозрачные пластики сала только оттеняли вышесредние переживания момента здесь и сейчас. Выпили за здоровье молодых, затем разлили по кругу снова.

— Ну… — и Татьяна услыхала самый странный тост из возможных. — Где начинается авиация, заканчивается дисциплина! Вздрогнули!

Когда вздрогнули и закинулись пельменем в жерло каждого, Таня переспросила Акимова, не утерпела:

— В смысле⁈

— Ну, в смысле, если бы у Столетника дисциплина вовремя не закончилась, и он бы по приказу пошел, я бы с тобой, возможно, не разговаривал.

— А, возможно, и я, — кивнул Геныч, налегая на горячее.

— Да там половину базы заруинило бы… Короче, Тань, это про то, что у нас решение надо за секунду принять порой, и командир тут тебе не всегда высшая инстанция.

— А кто вам высшая инстанция?

— Это ты сейчас православных спрашиваешь, буддистов или шаманистов?

— А у вас что, разные в дивизии есть?

— Ой, очень разные! — и Геныч взоржал. — Атеисты и агностики тож!

Кони летучие, думала Таня с легкой досадой.

— А с причиной-то разобрались?

Про историю с подстроенной аварией и последующим судом ни Лина, ни муж ее не особо распространялись, Лина только и упомянула, что, да, разобрались, что да как, с самого Алексея все подозрения сняты, начальство представило к награде за героизм в критической ситуации. Значит, можно сейчас перехватить слухов у местных, раз местные в лице Акимова расположены трындеть:

— Ага. Причина присела плотно. Гондон этот, с кем Леха закусился, так и не раскололся, нахрена это ему понадобилось, а техники божились, что ронять не думал никто, но что-то пошло не так. Хотели неполадочку, чтоб денег побольше освоить по-новой. Так что личного в составе преступления не нашли, сел за финансовое. Но тоже от души.

Беседу их разорвал гриф гитары, всунутый меж них через стол Мергеном:

— Наш Константин берет гитару… Берет-берет, не отмазывается.

Так вот для кого гитарка грелась всю дорогу до Аршана в салоне! Акимов, бровью проведя, гитару взял, пальцы уверенно на гриф уставил, словно не просто набрать на мелодию аккордов способен, а импровизировать, обустраивать, украшать. И глянул, как уже было, темно и вязко на нее, и тут же глаза отвел, и в самом деле запел. И тут она поняла, что про цыганку в роду, видимо, не наврал. Интересные особенности породы, конечно, у летчиков на базе «Белая», вот буквально в кого ни плюнь. У Геныча, небось, в роду тоже кто-нибудь завалялся, как поскрести подольше, кислотой капнуть.

А Костю Акимова делал голос. Внешность у него была в целом ничем не примечательная, неброская, кроме ярких глаз, а голос увлекательный очень, моментами бархатный, такой, что аж потрогать хотелось — не певца, а ноты, им извлекаемые. Теплый был у него голос, мягко ложился в слух, как тот китель, им ей на плечи брошенный… Даже поежилась, как некстати вспомнилось, ибо обстоятельства вспоминать не хотелось. Песня про «еще один день в раю — и я буду с тобой» окончилась до обидного скоро. И на финальном аккорде глянул опять на Таню, как если бы форсил для нее конкретно, пижон. Потом упросили и Мергена спеть национальное, и получилось очень круто. Потом мужики под Костин аккомпанемент орали хором про Белую реку (а как же иначе-то) и прочее незабвенное из классики русского рока. И так с четверть часа подряд.

— А что, — Татьяна спросила, когда слегка отдышались, — а лирики больше не будет?

И запоздало спохватилась, что Митяеву, к примеру, нимало не обрадуется. Но хмельная искра в глазу у Столетова легкого разрешения ситуации не обещала:

— Девочки, я ж помню, ваш коронный репертуар — Аллегрова, но если душа просит, то мы потерпим…

И кони летучие так и грохнули, скоты — видать, из мужиков кому-то Столетов все-таки рассказал обстоятельства знакомства с любовью всей своей жизни. Но и Лина с Таней ржали, как ненормальные, под недоуменными взглядами ничего не понимающих офицерских жен.

Если утром пожарить пельменей, которые были сварены, но не съедены вчера вечером, то с точки зрения высокой кухни оно будет преступление, конечно, однако с точки зрения положительных эмоций от завтрака питание окажется самым правильным. Так подумала Таня и вальнула в сковороду еще порцию, сохранившуюся от вчерашнего… Эх, сметаны бы на них сверху потом и меленько резаного укропчика! Ну, и позы с чебуреками, определенно, ее сегодня дождутся, ибо иначе зачем это всё?

Лина с Колей ушли вчера спать раньше всех, понятное дело, а последними расползались Геныч и Столетов, который Геныча и довел со соседнего дома и до постели. И сейчас Лина варила себе и Коле кашу, а Столетов морщился на яркий дневной свет и тянул черный кофе. Похмелья у него не было, но еда в него пока не помещалась, и некая мутность-заторможенность в персоне присутствовала. Вошел Акимов, помятый умеренно, приветствовал компанию, от кофе с кашей отказался, с интересом нырнул рыльцем в миску с жареными пельменями — Татьяна подосадовала внутри себя, но отжалела болезному. Болезный заправился едой, но спиртным против ожидания поправляться не стал, а, иуда, тут же загремел чем-то Столетову и компании по мозгам… Пивные банки от вчерашнего были аккуратно сложены в мешок в углу кухни, но, как внезапно поняла сейчас Татьяна, стояли они там вовсе не на выброс. И вот Акимов цапнул мешок, потащил, бренча, в неизвестном направлении на двор. Зачем ему с Генычем понадобилось вторсырье, разъяснил всем Коля, примчавшийся, напротив, со двора — господа офицеры решили пойти в лес пострелять из пневматики, и Коля теперь просительно приплясывал вокруг отчима: