Это снести молча было уже никак невозможно, и Татьяна Медоед вышла из сумрака к той честной компании.

— Систерс, — сказала. — Языки придержали бы про Элину, счастливей будете. А то ведь я тоже могу кого-нибудь подобным образом огорчить до невозможности. Вас, дорогая… Или вас.

— Вы… Ты… — Сашенька аж пошла зеленцой в лице, значит, наметанный глаз Таню не подвел, и Люсов не то от нее впрямь погуливает, не то не прочь бы.

— Можно просто — «богиня», — милостиво разрешила Татьяна Павловна, — и счастье ваше, дамы, что я пролётом, а то могла бы выйти замуж тут, в Иркутске, портить вам кровь на ежедневной основе, мне вон товарищ Терентьев уже все уши про дачу свою прожужжал… превентивно. А то и сменить ведь легко кого-нибудь на боевом посту…

Пока царевна Сашенька думала, в рожу вцепиться или в обморок грянуться — разглядела-таки, значит, как супруг ее Гена ненавязчиво норовил в танце Татьяну подержать не за талию — Даша неожиданно хмыкнула, блеснула темным сорочьим глазом:

— Зачем сразу менять-то? Вон и Акимов у нас неженатым ходит… Костенька, не хочешь ли заново приобщиться к семейному счастью?

А мужика-то они задергали, подумала Таня, пожалев того минутно, и что он их трепотню терпел тут так долго? Понятно, варятся вместе, никуда не денешься друг от друга в тесной компании, все со всеми спят, все со всеми любятся мозг в мозг, но… Но долго себя жалеть Акимов не дал возможности. Всё так же, руки в карманы, бросил, не глядя на Таньку, той самой Арсалановой:

— Не, это не ко мне. Рыжих не люблю.

— Почему это?

— Ничего личного, просто сучки. И души у них нет.

Вот и приехали, называется. Надо было мимо ушей пропустить, но отчего-то Таня вступила:

— Почему это⁈

— По опыту.

— Опыт у тебя кривой какой-то.

— У тебя попрямее, видать. Ягодка опять, а ни семьи, ни детей?

Ой, зря он это сказал. Непонятно, почему так это в Таню воткнулось, дурацкие слова эти, острей острого вошли. Точней, понятно ей было всё, просто вспоминать не хотелось… Развернулась тоже к Арсалановой, как наиболее разумной, сформулировала в лицо:

— Дарья, вы за госпожой Люсовой в смысле манеры выражаться приглядели бы — если ей и дальше полковницей желательно оставаться. Я-то не Элина, я за Элину, как пожилая интересантка, легко кого угодно сожру и костей не сплюну. Андестенд? Вот и океюшки.

И покинула поле боя. Типа с достоинством — потому что слезы хлынули, едва она выскочила вместо туалета в придверный тамбур ресторана, чтоб разрыдаться уже под тепловой пушкой, периодически высовывая лицо на вольный ветер иркутского января.

С первым мужем Таню развела свекровь. Баба была из благородных, прям по рылу видать, что не из простых свиней, и всё намекала, что Танька ее сокровищу не пара по генетике, и на замершей беременности так и сказала, что бесплодная им не нужна. Рюриковичи из Гадюкино в чистом виде. В общем, брак был студенческий, больно было по юности очень, но тогда она оставалась еще человеком, то есть, ранимой. Со вторым мужем разницы родословий не наблюдалось — обе стороны из простых. Красавец, умница, он с благосклонностью принимал то, как она восхищалась и им самим, и его талантом. А то, что талант всегда, всегда сопряжен у мужика с нарциссизмом и психопатией — это ей позже выдали комплектом. Снова замершая, потом снова не смогла зачать, потом квота на ЭКО — денег на платное она бы никогда в жизни сама не собрала, а муж, удовлетворенный перспективой и дальше ни с кем не делить жену, мягко уговаривал оставить всё, как есть, мол, божьим промыслом… Божьим промыслом Таня и получила выкидыш на третьем месяце после ЭКО, чуть сама не умерла от отчаяния, казалось, жить больше незачем, не женщина она, так, бесполезный кусок мяса, пустоцвет. Вот только гинеколог ее в громадном недоумении перепроверяла анализы и осторожно спрашивала у Тани, как же так, откуда взяла она подобного рода инфекцию, ежели до процедуры ничего подобного не было, и быть не могло, она же не из таких.

Таня обиделась предположению очень. Муж Павлик обиделся еще больше и уверял, что, конечно же, чист, что в анализы закралась ошибка, что халтурщики эти сами пропустили какой-то дефект ее натуры, отчего Татьяна органически не может ни при каких обстоятельствах выносить и родить.

Что ж, она смирилась почти. Почти. Тем паче, что муж так трогательно за ней ухаживал в те черные дни, с такой лаской оберегал от тягот. Так и жили дальше, тем самым промыслом. Промысел, видать, и подгадил. Когда Павлика через полгода увезли по скорой с приступом почечной колики, на время обследования в стационаре навещавшая его встревоженная супруга принесла мужу свой ноут для связи с внешним миром — потому что Павлушин комп внезапно приказал долго жить. Из стационара Павлик выписался благополучно, все обошлось. Но на следующий день после выписки Таня, получившая ноут обратно, открыла мейл и по рассеянности не поняла сперва, что читает чужие письма — муж забыл выйти из почтового аккаунта. Так она узнала, что супруг, параллельно ее ЭКО, обычным способом строго из сострадания помогал сделать ребенка давней знакомой, прямо сказать, здоровой не вполне. От той самой бабы ей инфекцию и принес…

— Павел, — спросила, прямо предъявив скрины писем, — это что?

Подбородок Павлика дрогнул, вздернутый с достоинством:

— Минуточку… Ты читала мои письма? Как ты могла⁈

Смеялась как ненормальная. Потом голосом тихим и злым пообещала вот сейчас зарезать его вот этим кухонным ножом — грубо и грязно — если он сей же час, в чем есть, не выйдет из этой квартиры и ее жизни навсегда.

Хорошо сказала — поверил. Больше его до самого развода и не видела. Год горевала по себе, по утраченному ребенку, по возможности вообще иметь детей, а потом уж стала такой, как стала — мужчин ни в чем не считающей за людей. Юзать и выбрасывать, как ни в чем не бывало, большего не достойны.

Радисты скребли в эфире,

Волну ловя едва…

В тамбуре было холодно даже под тепловой пушкой, ведь минус тридцать снаружи. Но лучше дрожать здесь, чем перед всеми позориться в зале. Слезы лились и лились, и глаз нарочно не вытирала, чтоб не размазать тушь еще больше, и думала: вот хорошо, что Золушка она пожилая и запасливая. Не придется бежать с бала, чтоб в порядок себя привести. И салфетки для снятия макияжа с собой, и тушь… Надо лишь выждать, пока всё выльется, а там в туалет вернуться, накраситься заново. Не трёшь — и красноты не будет. Надо только переждать… Но дернулась на сторону, услышав, как открывается дверь, не хватало еще, чтоб спрашивали, что случилось, чтоб Лину позвали. Но голос, раздавшийся за плечом, удивил ее непомерно, как и летный китель, легший на плечи:

— Татьян Пална, ты прости, сам не знаю, чего меня занесло… То есть, знаю, но тебя-то это никак не касается. Не мое это дело, что почем у тебя в жизни.

Обернулась — Акимов. Снова руки в карманы, но лицо уже нормального человека, не мудака. От того, как сказал — по-человечески так, разумно, тепло — внезапно заныло еще сильней. Поняла, что лицо-то она держит, не кривится, а слезы по нему так и бегут. Подло бегут и в декольте капают. Отворачивалась и на Константина спецом не смотрела.

— Сказал — и сказал. Пришел извиняться — молодец, зачет. А теперь проваливай, нет у меня настроения сейчас великодушной быть.

— Ну, хочешь, по морде дай, чтоб отошло…

— Да не сдалась мне морда твоя, не хочу тебя руками трогать.

— Ну, что сделать-то, чтоб ты простила?

И видно было, что искренне спрашивает, дошло до него, что неправ, и это бы в другое время подкупило, но не сейчас. Сейчас было неожиданно больно.

— Ничего не нужно, в покое оставь.

Руку занес было, чтоб аккуратно ее по плечу погладить, сочувственно, но напоролся на взгляд весьма красноречивый и опустил ту руку, отступил, вздохнул с досадой, ушел. Стояла, прислонившись к стене, замерев лицом, смотрела в пустоту, сохли слезы… Сжимала в руках полы кителя, переставала дрожать.