Когда Таня доскакала по сугробам до домика, Элины уже внизу не было, поднялась к себе, а герой дня, разоблачась от уличного, стоял в кухне у стола, наливая себе вторую стопку. Жахнул без закуски, пустым взглядом уставясь в окно, сыграл желваками. Только приглядевшись, можно было понять, что зол как черт. Но вспышка эта в нем мелькнула и погасла. Уравновешенный!

— Столетов…

Зыркнул на нее, отозвался хмуро:

— Ну?

— Я всё ждала, когда из тебя мудак полезет.

— Дождалась, да?

— Ващще! Ты крут! Надо ж таким говнищем быть, «полгода хорошего секса» прямо в лицо…

— Не, ну, а чо она? Так непонятно, что всё закончено? Один раз объяснил в марте, что не так, один раз летом…

И отметила про себя: промолчал ведь, что виделись и здесь.

— Недообъяснил, похоже.

Но чело у сокола было страдающее, скучное, как будто лимона без текилы куснул:

— Погоди, — сказал, — мне от Элины прилетит еще за то, что не был достаточно корректен с бывшей. Ну, вот почему у вас так всё сложно, у теток…

— Ничего, — великодушно возгласила Татьяна, — зато я существо жестокосердное, от меня не прилетит, одобряю и поддерживаю.

— Мир, Медоед?

— Так я с тобой и не ссорилась, — ощерилась хищнецки. — Мир, Столетов.

Акимов, тем временем, уши грея на их беседу, в миску хозяйственно плова отгреб и в полотенчико завернул, собираясь тащить добычу в логово. И Таню, проходя мимо, к дверям подтолкнул:

— Медоед, пойдем выпьем…

— Вот умеешь ты завлечь.

— А то. Я ж вижу, что если коньяку в тебя не влить, по поселку будут куски женских трупов раскиданы.

И прибавил вполголоса:

— Охолони. Она скандала хотела, а Столетов и скандал… где сядешь, там слезешь, да и себе дороже. Не терпит он бабских скандалов, скользкий, как сволочь. Пошли, пошли, им явно без нас поговорить надо.

И на двор-то и утянул. Таня, впрочем, не сопротивлялась.

Почва после землетрясения и почва над поверхностью вулкана. Когда вошли в домик, где обитал Костя вместе с Люсовыми, застали Сашу впихивающей кипу вещей — своих и Геныча — в рюкзак, и так она воззрилась на Таню — дыру бы прожгла, но в ее адрес промолчала. Зато шипела вполголоса про третье лицо мужского рода такое, что сразу становилось понятно: видела в том лице исключительно рыло. Сам Геннадий возвышался над бурей, аки скала, и то, что изрек он, когда вошли Таня с Акимовым, вообще никак не вязалось с картинкой, которую они наблюдали:

— Мы, того… поедем, Кость, у Саши… гхм… голова болит.

И Ген Геныч кривовато улыбнулся, от чего Саша взвилась и махнула косой. Была бы то коса нормальная, не из волос — живых бы не осталось, чисто женщина-смерть. Ничего, оно подходяще, ей сейчас как раз подружкины ментальные кости и руины ее надежд вывозить из Аршана и хоронить. Злорадства у Тани не было на всю эту Санта-Барбару, скорей, досада и раздражение. Вот зачем это устраивать-то было? Ничего, перемелется. А про себя вздохнула с облегчением, что обратно поедет с Акимовым без Люсовых, потому что вдруг ей в обратный путь спать не захочется и тогда разговаривать придется? Напрягала в Тане социофоба Саша, что уж. А нет человека — нет проблемы. Жалела она разве о том, что никуда нельзя сплавить Сашу без Геныча, его б она охотно оставила для компании, Геныч клёвый.

Плацдарм Люсовы оставили молниеносно, шок и трепет унесли с собой. Ну да, наверное, думала Таня, доведись такое до нее — и она бы метнулась вывозить подругу домой. С другой стороны, скажи мне, кто твой друг… Лина потому и Лина, что сейчас на месте той Наты, а не наоборот.

Ну, дела! Ночь была…

Сначала они с Костей съели плов под травяной чай. После половины дня на морозе есть хотелось нестерпимо. И Таня поставила Даше Арсалановой второй плюсик в карму — и за то, что Колю увела вовремя, и за плов. Потом перешли на треп и коньяк. Коньяк у Акимова оказался самаркандский, и не коньяк то был, а чистое живое золото. Падал в глотку сгустком света, расширяясь и клубясь по мере продвижения по пищеводу, и до желудка доходил уже сгустком тепла. Первый раз пила такое диво. И пах виноградом, и солнцем, и несказанной красы и прозрачности Востоком. Слезы джинна, а не коньяк. И у Татьяны он хорошо шел под шоколадку, хотя собутыльник и уверял, что это читерство и пошлость — так портить напиток вкусовым сочетанием. Столетов не наврал, Костик впрямь трепался и шутил — и шутил славно, не чета терентьевским дачам. У иных мужчин есть редкий талант — соблюдать границу близости, на которой тепло не переходит в липкость, вот и Акимов был из таких. И есть большая удача — когда с мужчиной интересно еще и говорить, а не только слушать его, смотреть на него, восхищаться им, далее по списку. Всё это Татьяна по жизненному опыту умела и исполняла при случае исправно, но вот засада, с Акимовым хотелось не исполнять, а расслабиться. Как с живым, удивилась своему этому ощущению, как с настоящим. А не как обычно. Господи, да что ж такое творится с нею!

А оно творилось, творилось, творилось…

От коньяка стало жарко, Акимов стянул с себя через голову водолазку, остался в футболке, повел плечами, потягиваясь. Ростом не сильно выше Тани, был он хорошо сложен, плотно, компактно, так, что хотелось ладонью ощутить ту несомненную плотность, прикоснуться к добротности творения. И не оставляла ее назойливая глупая мысль, сдобренная алкоголем и трепом: а не наврал ли Столетов и об остальных умениях дружбана, помимо шуточек? Ладно, решила, оттаяв на коньяке, ежели подкатит — проверим. Тем более, что Геныч с супругой так вовремя свинтили домой. Ох, и проест Саша плешь своему мужу дорогой…

— Сашка нормальная, — сказал, считав ее раздумья, — но за подругу переживает очень. А подруга… ну, ты видела… не из сообразительных. Но теперь вряд ли полезет к Лине, когда Леха ее так отшил на глазах у всех.

— Ну, не скажи. Есть особо одаренные особы, которых и такое не остановит. Причем, не потому бы, чтоб она обратно Столетова теперь захотела — ну, я бы не захотела после такого — а чисто чтоб подгадить обоим. А Лине нервничать нельзя.

— А, вот что Столетник больно радостный ходит последнее время, я что-то подобное и подозревал.

— Так, только не трепаться.

— Тань, могила!

— Слушай, ты давно его знаешь?

— Года три-четыре. А что?

— Да любопытно просто… что это он так часто баб меняет, если яхонтовый такой.

— А… ну, так сама его и спроси прямо, — ухмыльнулся. — А тебе это за каким интересом знать надо?

— Линке с одним мужиком уже очень в жизни не повезло, не хочу, чтоб второй такой же завелся.

— И что, ты ее силком из-под него выдергивать станешь, даже если?

— Гм. Ну, не буду, верно.

— Ну, так и оставь всё, как есть, сами разберутся. Как по мне, Столетов нормальный, но я за ним замужем не был — а у женщин, известно, другой спрос. А как ты думаешь, я тебя подпаиваю, чтоб про Столетова с тобой разговаривать?

— А зачем еще?

— На тебя посмотреть. Чтоб ты спокойно посидела. Ты ж… шебутная, носишься, встреваешь везде, чужие дела решаешь. Заканчивай, Тань, пора собой заниматься.

— И как ты это предлагаешь? Собой?

— Да как пойдет, — улыбается. — Я, конечно, не такой красивый, как Столетов…

— Ты лучше, — приглядевшись, сказала совершенно искренне. — Он, как по мне, чересчур смазливый… даже не будь муж подруги. Я красавчиков не усваиваю вообще.

— Это почему, интересно?

— Опыт есть. Муж был красавчик, — и верно, как ей показалось, считав взгляд. — Ну, что ты на меня так смотришь? Да, в нашей паре я была умная, он — красивый.

— Так ты красивая…

С искренним недоумением от ее слов. И уточнил:

— С такими ногами, Тань, ты можешь себе позволить быть сколь угодно… умной. Если захочешь, конечно. Кофе, коньяк, потанцуем? Как ты танцевала у них на свадьбе… я такого не видел никогда!