— Слепят из говна и палок идеал себе и… имеют его, — мрачно заключила Даша, глядя в одну точку, и Тане совсем расхотелось спрашивать про Мергена.

— Мы, можно подумать, в этом от них чем отличаемся.

— Ничем, твоя правда, — Даша встряхнулась и завершила. — А вот Костя не из говна и палок, Костя хороший, и ты его нам не обижай, неважно, временно или постоянно.

В пустом доме стояла тишина, непривычная городскому слуху — снаружи только скрип снега, если пройдет кто, издалека, лай собак, которых всполошил случайный прохожий. И где-то в ночи дышали горы, с укором молчал дацан, в котором всерьез планировала Таня отказаться от мужиков. Но что-то пошло не так… И всё было в этом мире, за полземли от забытого напрочь Красногвардейска, чужим, новым, незнакомым. И вещи лежали кучей, не поймешь в темноте, чьи где, поверх бомберской куртки непристойно развалились лыжные штаны и эротичное розовенькое термобелье — поутру разбегутся, как их хозяева. То, что было сексом на одну ночь, упорно начинало напоминать что-то совсем от него отличное. Из приоткрытого в январь окна холодно и остро пахло зимой. Поежилась, пожаловалась:

— А дома у меня простыночка есть электрическая, ложишься — а уже в постели тепло…

— То есть, я для тебя недостаточно горяч… Засчитано, — усмехнулся, лицом окунувшись в гриву ее, разложенную на подушке.

— Да не об этом я…

— Иди ко мне, согрею без простыни.

Обнимает так, что даже ее очень опытная голова кругом идет. Уговаривала себя, что это эффект длительного целибата, перемежаемого дурным сексом, да не тут-то было. Не билось что-то в глубине души. Билось сердце. Тепло, тепло, еще теплее, вот… горячо! Как в детской игре, всякий раз увлекательной. Игра в прятки сердца. И что, если найдет?

— Я всё думаю, как будет, когда ты уедешь…

— Ну, будет как-нибудь, — отвечала, пристроясь головой летчику на плечо. — Не хочешь, чтоб уезжала?

— Нет.

— Это потому, что ты меня не знаешь совсем. А то бы радовался… Да и завтра еще день целый. Успеем надоесть друг другу.

— Ой, вряд ли. Дальше — больше. Я очень хочу, чтобы ты осталась.

Надо было как-то сбить его с этой романтики в интонации, от которой у бравой Тани Медоед все нутро переворачивало до больного. Потому что нельзя такой интонации допускать, если с человеком остаться не планируешь. А она не планировала. А вот он уже там, и что теперь делать?

— Ты почему развелся, Костя? Сына ведь любишь…

— Что за манера — в постели о бывших спрашивать. И при чем тут сын? Сын — отдельно. А Катя была… красивая. Но нечестная, — помолчал. — А ты?

— Оба раза? Первого мужа я очень сильно любила. А он меня — нет. А второго… я очень сильно любила. А он меня — тоже нет. Совпадение? Нет, не думаю.

— А ты что?

— А я любить перестала.

Всё понял. Ничего не сказал, только обнял крепче. И тут спросил то, что боялась услышать, потому что оно требовало ответа:

— А со мной осталась бы? Даже не любя?

Ох, как говорить не хотелось! Зачем только он затеял… Лучше бы просто секс! А еще говорят, что это женщины не умеют молчать в постели.

— А с тобой я и остаюсь, Костя, на целый завтрашний день.

Помолчал, потом черту подвел:

— Не так уж мало, ты права. Спать давай, завтра еще в горы сходим. Лучше выспаться.

Но прежде, чем спать, еще пару раз устали друг об друга, потому что зачем же зря время терять из того, одного на жизнь остающегося дня.

Бак пробит, хвост горит, и машина летит

На честном слове и на одном крыле…

Парня в горы тяни — рискни. Вот Акимов и рискнул, только вместо парня привлек к тому мероприятию Таню Медоед. И штаны ее лыжные, и ушанку мембранную на чебурашке, и термобелье тоже. Столетов Элину согласился только на водопад прогулять, Мерген поднял брови и в виде универсального ответа на всё пошел топить баню, мол, им пригодится по возвращении. А Даша сказала, что пусть сами лезут куда хотят, мало на ее голову было одной пары влюбленных идиотов, так теперь вторая поблизости завелась, видать, этот вирус воздушно-капельным путем передается.

— Почему влюбленных-то? — возмутилась Татьяна.

Давненько ее так не оскорбляли.

— Потому что он же на Пик Любви тебя влечет, — судя по рылу Столетова, пик любви было у него выражение идиоматическое. — Чуйства проверить, ленточку повязать…

— Акимов! — рыкнула Таня, повернувшись к кавалеру. — Это правда? Какой еще Пик Любви⁈

— Какой-какой… который на Тункинских гольцах, другого тут нет. Да ты не парься, Тань, мы все равно не дойдем до верха чуйства проверить по такой погоде. Оттеплило-то не слишком… Погуляем просто, пошли! Там тропа нормальная для читеров есть, посмотришь на долину сверху…

В общем, заманил, буквально, подвесив перед носом на веревочке воображаемый хушуур. Потому что когда она последний раз была на пике в горах? Последний раз — никогда. Сердобольная Даша, глядючи на Таню на сей раз почти сочувственно, набодяжила им два термоса чая на дорогу — и пошли. Шли и шли, понемногу возносясь в горы, упираясь в небо, с опорой взором на стволы лиственниц. Очень красиво и очень холодно, думала Таня, которая — после вчерашнего ночного разговорчика — этой прогулки чуть побаивалась. Как бы не испортил кавалер прекрасно сложившегося «здесь и сейчас» какой-то новой, неуместной романтикой. Потому что где Таня Медоед — и где романтика? Но Акимова, слава всем богам, заклинило. Или очень крепко понял то, о чем она промолчала — Таня предпочитала не вдумываться. Неудобных вопросов больше не задает — и молодец. Потому что и не хотелось ей на те вопросы отвечать, и не знала она по совести, что ответить. Так и сказать, что ли: Костя, я не хочу оставаться с тобой, потому что ты очень похож на человека, а я мужчин давно за людей не считаю? Ну, можно, но он от одной рыжей крашеной сучки огреб уже, зачем проходиться ему по ссадинам свежей солью? Негуманно. Татьяна мало имела оснований уважать мужчин — прямо сказать, вовсе их не имела — но и бессмысленно причинять боль не любила. Не было в ней ощущения себя как бича божьего, богини хаоса, всё такое… Пусть каждый цветок колосится по своим законам, а она как-нибудь так устроит существование, что в нем не будет ни мужчин, ни разочарований в них же. Лучше быть одной, чем вместе с кем попало, и Лина тоже так говорит. Наверное, как обычно, цитирует какого-нибудь шибко известного покойника, неудачника в личной жизни.

— Хлебни, — под нос ей протянули термос, от того термоса валил на холоде пар. — Нам еще обратно спускаться, и лучше, если ты живая дойдешь.

— Ты ж на тренировке мой вес поднимаешь?

— Поднимаю. Но, Тань, тут рядом, прости, нет кровати, куда тот твой вес сразу уронить. Поэтому пей.

Обжигала горло брусника с чабрецом и курильским чаем, но слезы на глаза наворачивались не только от боли. Что она пропускает, отказываясь? А согласиться боялась. Оглянулась на перила тропы, облепленные выцветшими ленточками:

— Где здесь что повязывают?

— А не надо подвязывать, если… не хочешь, — смотрел очень с пониманием. — А то еще сбудется, а зачем тебе? Просто подыши да и пошли вниз. Красиво тут. И свободно. Я просто показать хотел.

И впрямь, показал. Красота и свобода. Подарил на два дня и две ночи, думала Таня, я это сохраню на память, как ту самую коричневую бусину со смешным названием — дзи. Главное, не испортить всё бессмысленным ожиданием большего. И ему не подать бесполезной надежды. Он-то явно заслуживает лучшего, просто не понимает пока.

Мир, особенно засыпанный снегом, сейчас казался плоским, как ладонь Господа. Впрочем, ни в какого Господа Таня особо не верила, был бы он — мама бы осталась жива. А так есть что есть, просто поверхность земли, заваленная снегом так, что местами на разобрать границ дороги. Всю-то ее, дорогу в Аршан, Таня проспала, поэтому теперь заинтересованно рассматривала обратную — ну, когда это позволял снег. И рука ее лежала на колене у Кости, смотревшего тоже на ту дорогу — просто подержаться напоследок, ощутить, безо всякого намерения и намека.