— А что, тут Пик Любви есть? — заинтересовалась Лина, ухватив глазом указатель про «начало восхождения».

— Пик Любви я тебе, не отходя от дома, покажу, — пообещал Столетов жене, глядя на нее не то с состраданием, не то со значением. — Сейчас тебе в горы не надо, да и по зиме туда все равно только лютые скайраннеры скочут…

В Аршане было забронировано два домика в одной ограде плюс баня. В один дом закинули Столетовых с Колей, Арсалановых плюс гражданку Медоед, в другой — Акимова с Люсовыми. Тусили все равно все вместе либо во дворе, либо в том доме, что побольше. Выпивки господа офицеры понавезли с собой — вероятно, со свадьбы еще оставалось, не иначе. Вообще, Татьяне нравилось, как они пьют — раз уж не могут не пить вообще — не приобретая свинского образа. Без единого скандала обошлись, как прямо и не свадьба вовсе. Акимов с Люсовым двинулись на разведку в баню, Столетов с Арсалановым перетаскали вещи по домам, принялись метать продовольствие по кухням. Неведомо откуда нарисовалось ведро маринованного мяса на шашлыки, пакет разных мяс на… пельмени⁈ Да, пояснили Татьяне, традиция у нас такая — пельмени лепить по приколу, сопровождая трепом и байками, и молчаливый Мерген, хищно поиграв ножом, направился рубить на фарш говядину, свинину, баранину. Таня восхитилась: пельмени обещались скрепные до невозможности. Даша завела тесто на те самые пельмени, вскоре тесто уже задумчиво отдыхало на столе в пищевой пленке… Таня подумала-подумала и затребовала яблок — чистить на шарлотку. Лину, отмахнувшись, усадила на диван в гостиной, чтоб под руку не мешалась. Сиди, сказала, еще наготовишься. Снаружи Столетов уже разжигал жаровню, и соблазнительный запах дыма, в скором времени обещающий поживу, окутывал двор и заплывал в дом. С мороза вошли Акимов с Люсовым, подначивающие друг друга, раскрасневшиеся и веселые, доложились, что баня затоплена, часа через четыре можно закладывать в нее дам. А пока — дайте, что ли, пожрать, товарищи…

Собственно, с общепитом в Аршане было все в порядке, и местную кухню Таня планировала разъяснить, раз уж здесь оказалась, а готовили окружающие, как поняла она, именно что для отдыха и по приколу, готовка являлась вариантом общения. Коля носился между баней, где ему доверили частично наколоть дров, и домом, где Лина с Таней, не глядя, на голос, вкидывали еду в молодой, обильно питающийся организм. Поспевшее на жаровне мясо было внесено в дом и тут же расхищено с восторгом и прибаутками, а после стали запасать еду на вечер.

Таня, Саша, Даша раскатывали тесто, вырезали кружочки, кружочки расходились по рукам, лепили все, кто сидел вокруг стола, независимо от пола и возраста. Заодно Татьяна получила мастер-класс по лепке с разъяснением, чем сибирские пельмени отличаются от уральских, да как правильно скреплять кончики пельменя, чтоб получилось то самое ухо, которому пельмень и обязан названием. Даша посетовала, что правильно было б еще колотого льда в фарш намешать — тут же ей принесли с мороза жизнерадостной формы харизматичную сосульку… И трепались за работой, не переставая, раскладывая те пельмени на припыленных мукой тарелках, выставляя их на мороз. В частности, рассказывали, кто откуда оказался в этих дивных местах, каким ветром занесло, откуда у кого предки. Татьяна вынесла на край стола остывать шарлотку, встреченную гулом одобрения, как раз когда солировал Костя Акимов:

— Прадед был контрабандистом на Амуре, гонял из Китая в Китай разное… И так всю гражданскую войну. А когда пришли за ним, заместо документов извлек из широких штанин шашку наградную, да с дарственной надписью от товарища Буденного лично товарищу Акимову. Откуда он ее взял, мне неведомо, дед не раскололся, когда я расспрашивал. Прадед еще тем отличился, что, кроме развода буденновцев, цыганку из табора свёл.

— Это в Забайкалье-то? — усомнился Столетов.

— Да хрен знает, где наш Лаврентий его нашел, тот табор. Поездил он по империи-то. Короче, прокляли обоих, с двух семей получили по подарочку предки. Из пятерых детей выжил только младший, мой дед. Но того уж, сколько помню, было и ломом не перешибить. А некоторые наивные пробовали…

Не утерпела, спросила Акимова:

— Это от прабабки у тебя глаза такие?

— Какие такие? Темные?

— И… вязкие, что ли. Посмотришь — не оторваться. Ты еще не сказал ничего, а сразу хочется ответить «ловэ нанэ».

— А ты не отрывайся. Ну, а когда ловэ нанэ, так и жизни нанэ. От прабабки у меня то еще, что кобылу и девку любую сведу, коли захочу.

— Правда?

— Проверим? — и так посмотрел, опять темно и густо по ощущениям, что аж отодвинуться от него захотелось, потом улыбнулся. — Ладно, шучу я, что ты. Какие кони, я ж летчик… Я в седле-то ни разу не сидел.

— Ты еще скажи, что и девок в глаза не видел, — не спустил ему Геныч, — я поверю!

— Не, ну зачем же так-то палить меня, Геннадьич… — и глаза потупил под общий хохот.

Шарлотка отлично зашла под выставленные на стол термосы с чаем — черный крупнолистовой, мороженая мятая ягода, местная трава, из которой внятен Татьяне был только чабрец. Вообще свадьба, размышляла она вскользь, событие, будящее в организме совершенно ненужную витальность: как-то оглянешься и сразу понятно, что вокруг несколько весьма привлекательных мужиков… Но проблем с местными женатыми ей сто лет в обед не надо, потому безо всякого умысла случайно сидела за столом возле Акимова. И делала вид, что не понимает, как пристально через тот стол рассматривает ее Арсаланов.

— А кто, Костя, у тебя еще в родне, кроме цыган? — спросила, просто чтобы спросить.

Тот плечами пожал:

— Да казаки же. И местные, и южные — Дон, Астрахань. Монголоидов в родне не имею, это у нас Столетов — личность сложная… на нем расписались. Вон, видишь, скулы характерные и глаза с косовиной.

Герой трепа никак не реагировал, вел ухом, что тот кот, но не вступал с сольной партией.

Костя лишь кивнул на него:

— Про шаманскую кровь рассказывал?

— Не мне, Лине, — и Таня еще подумала, куда бы Алексей пешим пошел, попытайся ей впарить такое. — Про какую-то шестую часть себя.

— Врал. Как у него шестая получилась, если всем от прабабки восьмая положена? Ничего личного, онли арифметика.

— Трепло, — согласился с ним Мерген.

— Язык зигзагом, — кивнул Геныч.

Столетов сыграл лицом в простачка:

— Ша, мужики! Ну, восьмая… шестнадцатая, какая, к черту, разница⁈ Бабка была? Была! Чего не скажешь-то, чтоб даму завлечь? — и сам быстро посматривал на Лину искоса, из-под ресниц, но та только улыбалась.

Таня потеребила Акимова:

— И ты в это веришь?

— Во что, в шаманку? А что тут не верить-то? Он правда нереально удачно упал, как не бывает.

— А у вас тут в Сибири вообще просто русские есть?

— Вообще есть, — отвечал Геныч невозмутимо. — Я, например, но это не точно. Недорасследовал я.

— А тебе русские зачем? — прямо спросил Столетов. — У нас лучше, у нас — сибирские…

Зачем, действительно. Не отвечать же ему — я это чисто так сказала, разговор поддержать? Но за ту пару дней, проведенных в Сибири, поняла Татьяна, что сибиряки бывают шовинистичны по отношению к тем, кто в России, будь здоров — если их поскрести вопросиком, а то и так покажутся. Не то чтоб они права не имели на определенное превосходство — оглядывалась и думала: хороши, черти, вот прямо хоть каждого бери погонять — но смешно, ей-богу, как дети малые, когда на типично мужское соперничество за первенство еще и этакий, генетического разлива флер накладывается.

Время шло, Костя с Генычем по очереди отлучались проведать баню, наконец вернулись с вестью, что дам можно закладывать на полки. И Таня про себя выдохнула, что не будет необходимости демонстрировать себя чужим мужикам — не стеснялась, но не любила. Она не Лина, посмотреть можно только на сухое поджарое тело танцорки, это на любителя, что уж. Да и любителям предпочитала демонстрировать себя приватно. А Лина встала с дивана, подхватила банное…