Я принял блюдце, ощутив его приятное тепло сквозь ткань. Пальцы старушки на мгновение коснулись моих, и я почувствовал знакомую вибрацию – искреннюю, чистую заботу, освежающую прохладой. Поблагодарив ее со всей теплотой, на которую сейчас был способен, я уже собирался пожелать ей спокойной ночи, но Тамара Ильинична не спешила уходить. Она переступила с ноги на ногу в своих стоптанных войлочных тапочках, тревожно оглянулась на лестничный пролет и подалась вперед.

– Ты вот что, Ген, – она заговорила заговорщицким шепотом, а интерфейс на периферии моего зрения дернулся, окрашиваясь в тревожный, серовато‑голубой оттенок. – Тот джип, про который ты говорил… Наш местный, который у дальнего столба стоит часто. Сегодня мужик из него выходил. И, представляешь, зачем‑то фотографировал твою новую машину.

Мои нервы мгновенно натянулись, как гитарные струны. Я заставил лицо оставаться расслабленно‑внимательным, слушая продолжение.

– Номера щелкал, я так поняла со своего балкона, – соседка нервно теребила край своего халата. – Я ведь время точно записала. Девятнадцать сорок было на часах. Вы в этот момент как раз с Барошей бегать пошли.

Информационный удар оказался сильным. Я кивнул, физически ощущая, как внутри запускается процессор Макса Викторова, анализирующий угрозу. Фотографируют номера. Значит, они переходят от унылого сидения в салоне к активному сбору данных. Моя новая арендованная «Киа» их явно смутила. Скорее всего, они пробивают, на кого записана машина, пытаясь нащупать финансовые потоки того, за кем следят.

– Спасибо огромное, Тамара Ильинична, вы мне очень помогли, – я говорил ровно и мягко, гася её тревогу. – Вы только не беспокойтесь. Это, скорее всего, по работе. Пассажир вчера один куртку оставил на заднем сиденье. Вот они теперь через службу безопасности таксопарка машины и проверяют, ищут потерю.

Она заметно выдохнула. Сероватый туман её тревоги растворился, уступив место привычному спокойному фону. Люди охотно верят в простые и безопасные объяснения, потому что реальность требует слишком много сил. Пожелав мне приятного аппетита, старушка медленно пошаркала вниз по ступеням.

Я закрыл дверь, прижался к ней спиной и несколько секунд просто стоял в темноте. Теплое блюдце грело ладонь, но внутри меня разливался ледяной холод.

Не успел я сделать и пары шагов к кухне, как входная дверь содрогнулась от нового удара. Размашистого, массивного и уверенного – так стучат люди, которые привыкли открывать любые двери плечом. Я слегка напрягся. Заглянул в глазок, а потом снова щелкнул замком. В проеме возвышался Виталик.

Сосед был в своем классическом амплуа: растянутая майка‑алкоголичка, обтягивающая внушительный живот, бритый череп со знакомым шрамом на брови и синяя татуировка «За ВДВ» на мощном плече. Но вот выражение его лица никак не монтировалось с образом дворового альфы. Огромный детина топтался на коврике и смотрел куда‑то в район моего дверного глазка, напоминая смущенную до невозможности гориллу.

Интерфейс внезапно выкинул совершенно нетипичную для этого человека комбинацию. Вокруг фигуры соседа клубилось густое, желто‑серое марево. На языке появился странный привкус железа пополам с теплым дрожжевым осадком, щекочущим нёбо. Смесь жгучего, неуклюжего стыда и пульсирующей щенячьей благодарности.

– Слышь, сосед… – Виталик перекатил желваки, ломая толстые пальцы. – Я тут это… че хотел сказать‑то… Дашке, дочери своей, как ты тогда советовал, эсэмэски слал.

Он шумно втянул воздух носом, явно борясь с непривычным для него потоком слов.

– Ну, помнишь, как ты говорил. Просто так писал. Что холодно сегодня, чтобы шарф надела, там скользко, под ноги смотри. Без наездов. Ерунду всякую, короче, но от души, как мог, в общем… А она вчера… она мне позвонила! Ген, ты втыкаешь вообще? Сама набрала!

Желтый цвет в интерфейсе вспыхнул настоящим золотом, и я увидел, как у этого здоровяка заблестели глаза.

– Голос дрожит, зареванная вся, – продолжал он, сглатывая ком в горле. – Ну я и спросил спокойно. Без нравоучений. Мол, случилось чего, доча? И она мне полчаса… Полчаса, Ген, рассказывала про какого‑то придурка из параллельного, который её обижает. Я сидел и просто слушал. Она не спрашивала совета, просто говорила. Короче… завтра мы встретимся с ней в кафешке! Спасибо тебе.

Я молча разглядывал соседа. Под всей этой нарочитой брутальностью, под скандалами за кусок асфальта во дворе и попытками доминировать скрывался обычный, до одури напуганный отец. Человек, который сам своими руками разрушил мост к единственному родному существу и теперь стоял на краю пропасти, боясь сделать лишний шаг.

– Я искренне рад за тебя, Виталик, – произнес я, опираясь плечом о косяк. – Только ты не забывай писать ей дальше. Не тогда, когда повод есть или праздник какой, а просто так. Дети ведь запоминают не дорогие подарки. Они запоминают потраченное на них время.

– Не, Ген, я понял, – он мотнул головой. – Она в конце сказала, что я могу теперь ей и звонить иногда. Но я думаю, что пока не стоит сильно частить. Буду смс не переставать строчить, чтобы не спугнуть.

– Ты правильно думаешь, Виталя. Дистанцию нужно сокращать аккуратно.

Сосед коротко, обрывисто кивнул. Затем он протянул свою ручищу и хлопнул меня по плечу. Удар оказался сильным, и суставы Гены сковало тупой болью, но в этом жесте было столько уважения, что его невозможно было выразить словами. Развернувшись, Виталик пошагал по лестнице на свой этаж. Его гулкие шаги были непривычно медленными – так ходит человек, который вдруг осознал хрупкость окружающего мира и боится споткнуться.

Вернувшись в квартиру, я не стал включать свет. Прошел на кухню, остановился у подоконника и посмотрел в окно. Во дворе, в желтом конусе света от фонаря, медленно и красиво кружился снег, засыпая грязный асфальт и крыши машин.

Я откинул салфетку. Взял пышущий жаром кругляш прямо руками и откусил половину.

После долгих дней унылой, пресной диеты из овсянки на воде, вареной куриной грудки и легких диетических супчиков, этот вкус показался мне просто божественным. Хрустящая окантовка, прожаренная до тонкой корочки скрывала под собой пористое, воздушное тесто, пропитанное сливочным маслом. Сладость была идеальной: не приторной, но мягкой, обволакивающей воспаленный желудок. Я закрыл глаза, позволяя вкусовым рецепторам просто сойти с ума от удовольствия. Никогда бы раньше не подумал, что обычная мука с кефиром могут подарить столько животного, первобытного восторга.

Дожевывая второй оладушек, я смотрел на падающие снежинки и думал о странных поворотах судьбы. За один вечер на моем пороге оказались два человека. Старенькая соседка, принесшая домашнюю еду и подвергшая себя риску слежки ради меня. И бывший враг по дворовым разборкам, пришедший разделить свою самую сокровенную отцовскую радость.

Они принесли с собой непрошеную заботу и неловкую, сбивающую с толку благодарность. Две вещи, которых успешный, властный, непримиримый миллиардер Макс Викторов никогда не знал и не имел в своей безупречной прошлой жизни. И почему‑то сейчас, стоя в дешевых спортивках на обшарпанной кухне, с масляными пальцами, я чувствовал себя по‑настоящему богатым.

Пупырчатая пленка неприятно скрипела под пальцами, неохотно поддаваясь попыткам плотно обмотать деталь. Я закрепил край полосой скотча, когда на кухонном столе коротко завибрировал смартфон. Экран высветил незнакомый номер. Стряхнув с рук пыль, я провел пальцем по стеклу и нажал на кнопку громкой связи, не желая отрываться от процесса упаковки.

– Алло, Геннадий? – раздался из динамика хрипловатый мужской голос. Звук сопровождался характерным фоновым шумом автомобильной трассы. – Я звоню по объявлению с «Авито». Стартер на тридцать пятую «Камри» еще не ушел?

– В наличии, – ровно ответил я, отрезая кусок клейкой ленты. – Состояние рабочее, перебрал лично. Новые щетки, втулки почистил. Готов хоть сейчас к установке.