– Молодцы, Геночка. Как работа? Ты хоть кушаешь, а то схуднул, я посмотрю.

– Бегаю, – я вздохнул, изображая озабоченность. – Только вот неспокойно мне что‑то, Тамара Ильинична.

Она тут же навострила уши. Скука в глазах сменилась живым интересом.

– А что такое? Случилось чего?

– Да машина одна странная крутится, – я понизил голос, доверительно наклоняясь к ней. – Черный джип, огромный такой. Номера московские, три семерки. Видел его пару раз у магазина нашего. Боюсь, как бы не автоподставщики какие, или воры. Присматриваются к району.

– Ох ты ж боже мой! – всплеснула руками старушка. – Бандиты?

– Может и бандиты. А может, коллекторы к кому приехали. Вы же у нас человек внимательный, Тамара Ильинична. Вы все видите. Если вдруг заметите такого… черного, с тонировкой…

– Я запомню! – перебила она с энтузиазмом. Ей дали миссию. Ее жизнь наполнилась смыслом и ответственностью. – Я теперь в оба глядеть буду, Геночка. У меня из окна как раз перекресток виден, если шею вытянуть.

– Только осторожно, – предупредил я. – Близко не подходите. Лучше запишите время, когда увидите. Для полиции, если что пригодится.

Два дня спустя она вручила мне листок, вырванный из отрывного календаря. Почерк был врачебным, но вполне читаемый.

18.12–08:15. Прибыла черная машина. Номер В 777 ** 777. Внутри один мужчина, курил в окно.

18.12–18:40. Уехала. Вернулась через десять минут.

19.12–08:30. Та же машина. Двое мужчин. Один выходил, покупал воду.

Я едва сдержал улыбку. Это был отчет лучше, чем у иных оперативников. Моя «наружка» работала за доброе слово и чувство собственной значимости.

Но нужен был еще один ракурс. Нижний уровень.

Валерьич.

Инвалид со второго этажа жил в ритме своего собственного времени, измеряемого выпусками новостей и количеством выкуренных сигарет. Окно его кухни выходило прямо во двор, но под таким углом, что он видел «слепые зоны», недоступные Тамаре Ильиничне.

Я зашел в магазин, купил бутылку армянского коньяка – не самого дорогого, но и не сивуху – и блок сигарет. Это были не подарки. Это были оперативные расходы.

Дверь мне открыла его жена, молчаливая женщина с уставшим лицом, и пропустила на кухню.

Валерьич сидел в коляске у подоконника, как капитан на мостике тонущего корабля. Перед ним дымилась полная пепельница.

– Здорово, сосед, – я поставил пакет на стол.

Он скосил глаз, оценил содержимое.

– Здорово, коли не шутишь. С чем пожаловал?

– Дело есть, Валерьич. К тебе, как к главному наблюдателю.

Он хмыкнул, но бутылку придвинул к себе. Пробка чпокнула сразу.

– Излагай.

– Джип черный во дворах не примелькался? Большой такой, наглый.

Валерьич налил себе стопку, выпил, крякнул и закурил новую сигарету.

– А то, – выпустил он струю дыма в потолок. – Стоят. Возле трансформаторной будки вчера тиширились. Один здоровый, лысый, как коленка. Морда протокольная. Второй помельче, в кепке, суетливый. Все в телефоны пялились да по сторонам зыркали. Менты, что ли? По твою душу?

Вопрос был задан прямо, с прищуром. Валерьич жизнь знал не по учебникам.

– Не менты, – ответил я твердо. – Но хуже. Мне, Валерьич, крайне важно знать графики их гастролей. Когда стоят, когда уезжают, кого пасут.

– Понял, – он кивнул, стряхивая пепел в банку. – Не менты – значит, коммерсы. Или бандосы. Ладно, сосед. Буду маяковать. Я тут все равно как сыч сижу. А сигареты – это хорошо. Это валюта твердая.

Теперь у меня была система. Примитивная, аналоговая, но надежная. Три пары глаз: бабушка на верхнем посту, Валерьич в партере и я сам, сканирующий периметр каждый раз, когда сажусь за руль.

Никакой электроники, которую можно взломать. Живые люди.

Однако радости от этого было мало. Ситуация ухудшалась, но ее логика ускользала. Почему Каспарян снова активизировал «наружку»? Неужели моя смерть на Мальдивах вызвала не просто сомнения, а настоящие подозрения? Или они искали не столько меня, сколько что‑то, что могло «всплыть» после моего визита на Пречистенку, нечто, что я мог унести с собой?

В любом случае, вопрос «найдут ли они меня» перешел в разряд риторических. Вопрос был – когда.

И когда это случится, у меня должен быть план. Четкий алгоритм, прописанный до мышечных рефлексов.

Пока план был сырой, как декабрьская погода.

Вариант «А»: Отрицание. Я – Гена Петров. Таксист. Родился, учился, женился, развелся. На Пречистенке не был, в банкоматах не светился. Лицо на камерах? Похож, бывает. Кепка, капюшон – экспертиза даст вероятность пятьдесят на пятьдесят. Доказать, что я – это мертвый миллиардер, юридически невозможно без ДНК или отпечатков. А отпечатки у меня теперь другие. Да и ДНК тоже.

Это хороший вариант для разговора со следователем.

Но если придут не с вопросами?

Если эти двое из джипа, дожевав свой обед, решат просто зайти в гости и поговорить «по душам» с помощью утюга или паяльника? Им не нужны доказательства для суда. Им нужно признание.

И вот здесь тактика «я не я» не сработает.

Я посмотрел на входную дверь. Хлипкая, китайская жестянка, которую можно вскрыть консервным ножом. Замок – курам на смех.

Впервые за все время мне стало по‑настоящему неуютно в собственной квартире. Это больше не крепость. Это ловушка с одним выходом.

На следующий день я поехал в магазин «Все для дома». Купил новый замок – дорогой, сувальдный, с броненакладкой. Не панацея, но лишние пять минут возни для взломщика.

Вечером, устанавливая его, я прокручивал в голове маршруты отхода. Окно? Высоковато, но под окном козырек подъезда. Если прыгнуть грамотно – можно уйти. Балкон? Смежный с соседями, но там решетка. Нужно перекусить прут заранее, чтобы была лазейка.

Война перешла в позиционную фазу. Окопы вырыты, часовые расставлены. Осталось ждать первого выстрела.

Вторая ходка в пункт выдачи заказов окончательно выжала из меня все соки, превратив мышцы в подобие пережеванной резины. Смена за рулем «Шкоды» выдалась суетливой, город стоял в предновогодних заторах, а пассажиры словно сговорились испытывать мои нервы на прочность. Но грех было жаловаться на отсутствие результатов. Гаражный арбитраж работал как часы: сегодня ушли стойки на «Киа Соренто», которые я накануне удачно отреставрировал, и бачок гидроусилителя на «Санта Фе». Копеечка к копеечке, рублик к рублику – фундамент моей новой реальности обретал плотность.

Я зашел в квартиру, стянул куртку, и ноги сами понесли меня на кухню, где под тусклым светом над столом ждала зеленая тетрадь. Страница, озаглавленная «Объект Туарег», уже ломилась от записей…

Я провел пальцем по строчкам, сводя данные воедино. Семь дней. Ровно неделя с того момента, как московский внедорожник снова бросил якорь в моем дворе. Семь появлений по расписанию, словно на заводскую смену. Внутри всегда один или двое человек.

Я откинулся на спинку стула и закрыл глаза, запуская аналитический процесс.

Они никуда за мной не ездили. Ни разу. Мой радар, натренированный до паранойи, засек бы любой «хвост» на трассе или в узких улочках Серпухова. Это было исключительно стационарное наблюдение. Им совершенно не требовалось знать маршруты меня и моих пассажиров или адреса гаражных кооперативов. Их задача заключалась в другом: фиксировать сам факт моего существования. Когда Петров выходит из дома, когда возвращается, кто стучит в его дверь, с кем он разговаривает у подъезда. Они методично, по кирпичикам, собирали полную картину быта простого провинциального мужика.

Мозг Макса Викторова начал препарировать логику заказчика. Если бы Артур Каспарян хотел стереть меня в порошок, я бы давно кормил рыб в Оке или сгорел в арендной «Шкоде» где‑то в кювете. У людей его калибра нет времени на долгие смотрины, если приговор уже вынесен. Значит, цель – получение информации. Артур, как любой системный игрок, столкнулся с неизвестной переменной и теперь пытался ее идентифицировать. Он хотел понять, кто именно приходил в ту самую тайную квартиру на Пречистенке.