Серёга топал первым, в руке держал гитарный чехол. За ним – мужик, которого я видел впервые в жизни. Крепкий, среднего роста, с залысинами и круглым лицом. Куртка нараспашку, под ней свитер. В руке пакет с вещами.

– Генка! – заорал этот Пашка с середины дорожки. – Ну наконец‑то!

Он швырнул пакет прямо в снег, шагнул ко мне и приобнял так, что у меня хрустнули рёбра. Похлопал по спине – от души, пару раз.

– Сто лет не виделись, зараза! Ты куда пропал‑то?

Я приобнял его в ответ. Во рту стало суше, чем до этого. Интерфейс мигнул – зелёное тёплое свечение, без единой примеси. Мужик был рад. Искренне.

– Да закрутился, Паш. Работа, всё такое. – Подыграл я, стараясь, чтоб голос звучал как у человека, который помнит собеседника.

– Ага, «закрутился». – Он отстранился. – А выглядишь нормально. Лучше, чем раньше. Постройнел, что ли?

– Диета. Гастрит, мать его.

– О‑о, знакомо. Я вот тоже пытался, – он похлопал себя по животу, – но у меня трое пацанов, жена готовит – какая там диета. Ты пробовал отказаться от борща, когда тебе его со сметаной подают?

– Не пробовал.

– И не пробуй. Не человеческое это дело.

Серёга за его спиной уже гоготал.

– Паш, ты хоть на порог пусти. А то так и проторчим на морозе.

– Всё‑всё, пошли.

Мы ввалились в предбанник. Пашка водрузил на стол солёные огурцы в банке, буженина в фольге, хлеб, с краю стола поставил термос.

– Это тёщино, – пояснил он, заметив мой взгляд. – Огурцы – королевские. Попробуй – не оторвёшься.

Серёга достал гитару, прислонил к стенке. Подмигнул мне.

– Как в старые времена, да, Ген?

– Как в старые, – кивнул я и очень надеялся, что голос не дрогнул.

Он открыл бутылку, откупорил ещё две, протянул нам.

– Ну, мужики. За встречу. Когда мы так втроём последний раз встречались?

– Года полтора назад, – тут же выдал Пашка. – Точно.

– Во‑во. – Кивнул Серега, подтверждая.

Мы чокнулись. Стекло о стекло – глухо и коротко. Я сделал глоток. Пиво холодное, горчинка отдавала хмелем. Да простит меня мой желудок, но сегодня можно.

– Ну чего, по первому заходу? – Серёга кивнул на дверь парной.

– Погнали.

Парилка встретила сухим и плотным жаром. Печь дышала ровно, камни раскалены. Серёга слегка плеснул ковшиком на каменку, и пар сначала обжёг макушку, потом потёк по стенам.

– Ой‑ё. – Пашка сел на нижнюю полку, крякнул. – А пар‑то, какой.

– Я отзывы смотрел, – сказал я. – Хвалили парную.

Жар пополз вниз по позвоночнику. Я закрыл глаза.

– Хорошо‑то как, мужики.

– И не говори, Ген.

Серёга плеснул ещё. Пар рванул вверх, потом мягко опустился – плотным одеялом. Воздух стал густым и горячим. Но это был тот самый правильный воздух, после которого лёгкие говорят «спасибо».

Минут семь я просидел, не двигаясь. Пашка встал первым.

– Всё, хорош. А то сварюсь.

Мы вывалились в предбанник. Я взял пиво, сделал глоток – и вот он момент. Ледяное, с пузырьками, по обожжённому нёбу. Я на секунду зажмурился.

– Генка, смотри, в обморок не грохнись, – хохотнул Пашка.

– Да не. Классно же.

Серёга уже разворачивал рыбу.

– Ген, а это чё за штука? – Он ткнул пальцем в ряпушку.

– Ряпушка. Не ел?

– Я и слова такого не знаю.

– А ты пробуй. Северная рыба. На сколько знаю в Оби водится.

Он взял одну, повертел в руках. Рыба была плотная, блестела, как будто смазана маслом изнутри. Серёга начал чистить – кожа пошла с мяса чулком.

– Ё‑моё. – Он облизал пальцы. – Вкуснотища то какая!

Пашка ждать не стал – схватил свою, оторвал плавники, обгрыз и зажмурил глаза от удовольствия.

– Генка. – Прожевал, зажмурившись. – Генка. Ты где это берёшь?

– Места знать надо!

– Колись давай!

– «Перекрёсток». Только там и бывает.

Мы расселись. Рыба, пиво, запотевшие бутылки, в топке трещали дрова. Пашка сходил подбросил пару полен. За окном сумерки, в предбаннике тепло, на лбу ещё капли пота.

– Ген, – Пашка облокотился на стол, – ты расскажи, как ты вообще, а то больше года не виделись. Я ж про тебя только от Серёги и слышу – мол, такси гоняет, сервис открыл. А так чего? Нашел кого?

– Да нет, Паш. Один живу.

– А Маринка?

Хоп. Маринка. Значит, Пашка в курсе. Ну да, школьный кент же. Всё знал.

– Разбежались.

– Да слышал. – Он махнул рукой. – Я просто чтоб ты знал – она стервой была и осталась. Всегда нам не нравилась, просто молчали, ты ж там весь такой влюблённый был. Я Серёге ещё тогда говорил: Гена, мужик хороший, зря с ней связался.

– Паш, не лезь, – буркнул Серёга.

– А чё я? Я правду говорю.

Я усмехнулся, глядя на него. Пашка, значит. Школьный друг Гены. Считает своим. Пусть я этого мужика первый раз в жизни вижу – но он‑то видит друга. И честно рад. От этого в груди стало как‑то тепло и одновременно стыдно. У Макса таких друзей не было. Чтоб вот так – посидеть в бане, поговорить ни о чем. Чтоб они искренне за тебя радовались или переживали. Самозванец я, блин. Но молчаливый самозванец – тоже вариант.

– А ты? – перевёл я стрелки. – У тебя как?

– А у меня всё так же – детей трое. Два мальчика и еще мальчик. Старшему двенадцать, среднему восемь, мелкому три.

– Многодетный отец.

– А то. – Он потянул к себе бутылку, пиво булькнуло. – А так – всё по старому. Вон, год назад работу искал и Серега подобрал.

– Я не подобрал. – Серёга отмахнулся. – Ты нормальный мужик, руки на месте. Мне такие нужны.

– В общем, я у него в ЦОДД. Камеры настраиваю, по участкам езжу. Жена в школе, завуч. Дачу вот строим под Заокским. Баня будет, Ген, у меня своя – через лето. Приедешь?

– Обязательно.

Я смотрел на него и память Гены потихоньку раскачивалась – всплыл мутный образ: Пашка‑оторва, который в школе ни одной драки не пропускал, в школьной форме с расквашенной губой, смеётся. Ещё какой‑то эпизод – на физкультуре полез на канат без страховки, сорвался, успел перехватиться. Шпана образцовая. И вот – трое детей, жена, дача.

– Жизнь, Паш, штука странная.

– Не то слово. – Он кивнул. – Ты вот думал, что я домашним стану? Я сам не думал.

– А ты довольный?

Пашка задумался. Пиво в руке замерло, он посмотрел куда‑то поверх моего плеча.

– Знаешь, Ген. Вот честно если. Устаю. Денег впритык. Мелкий по ночам прибегает к нам, спит плохо и просыпается с первыми петухами. Жена ворчит, что я поздно прихожу. Но – довольный. Прям всё на своём месте, как и должно быть. Понимаешь?

– Понимаю.

И я правда понимал. Интерфейс у него светился ровным сапфиром – тот самый цвет, который я видел у бабушкиного дома, у Тамары Ильиничны, когда она кормила Барона. Цвет человека, который нашёл своё.

Во второй заход пошли с вениками. Дубовые, крепкие, пахли лесом. Серёга плеснул на каменку квасом – ядрёный хлебный аромат ударил в голову, я чуть не задохнулся.

– На лавку ложись, – скомандовал он Пашке, когда мы немного разогрелись. – Начнём с тебя, толстого.

– Сам толстый.

– Падай его, говорю.

Запах бани, плеск жара, дубовый веник – всё это было настолько далеко от Пречистенки и яхт в Монако, что даже саркастичный Макс внутри меня молчал в тряпочку.

Потом парили меня. В какой‑то момент я перестал понимать, где заканчивается моё тело и начинается пар. Просто плавал в жаре, дышал через угол рта, кожа пела.

– Купель! – заорал Пашка, когда мы вывалились из парной.

Я не успел возразить – он уже бежал во двор, в одних шортах. Серёга – за ним. Я выдохнул, матюгнулся про себя и побежал следом.

Купель – деревянная бочка с холодной водой. Над ней поднимался пар – не от воды, от наших разгорячённых тел. Пашка уже нырнул – всплеск, рёв, гогот.

– Давай, Генка! Прыгай!

Я зажмурился, шагнул в ледяную воду и присел до подбородка. Мозг на секунду выключился вместе с дыханием. А потом – как будто кто‑то щёлкнул тумблером. Кровь рванула по венам, кожа загорелась, а в голове стало звонко и пусто, как в чистом ведре.