Но и она пройдёт.

Как всё проходит.

А остальное — мелочи, которые мне удалось выкорчевать одним махом. Неприятно, болезненно, однако весьма полезно.

Сейчас нет места лишним чувствам и людям. Они будут лишь отвлекать и назойливо путаться под ногами, поднимая дорожную пыль и мешая обзору.

Река жизни мудра, и она лучше всех нас знает, куда идти и как обтесать камни на берегу. Мнение булыжников — ничто перед её мощью.

Однако я всё же попробую нарушить её течение. Один раз. Один-едиственный раз.

Даже если мне придётся рассыпаться в прах.

Мён Су

Паланкин двигался чудовищно медленно.

Я честно пыталась забиться в угол, наплевав на все приличия, свернуться в клубочек и уснуть, однако периодическое постукивание по стенке мешало уплыть от реальности.

Джи Мин то и дело пытался поговорить со мной. По его бодрому голосу я понимала, что он ничего не знает. Получается, Бён Чхоль промолчал. Или придумал какую-то причину, по которой он отсылает меня в родовое поместье. Если бы не это, уверена, брат просто отвернулся бы от меня за то, что я посмела поставить всю нашу семью под угрозу.

Никакое наказание не будет для меня сильнее собственного. Из раза в раз я прокручивала в голове каждое событие, которое было способно повлиять на исход, и прикидывала возможные варианты выхода. Всё сводилось к одному — нужно было сказать сразу, пусть я и не могла этого сделать по ряду причин. Трудно представить сочетание жизненных обстоятельств, которое будет хуже этого.

Нелепость.

Сущие мелочи способны привести к подобного рода трагедии. Незначительные нюансы. Здесь не договорила, там смолчала, здесь забыла, и вот пустяк превращается в крупномасштабную ложь.

Ладно, у меня был не совсем пустяк, я действительно планировала предать Бён Чхоля. Но быстро отказалась от этой идеи! Потом все мои действия были направлены на помощь.

Жаль, что всё вышло вот так.

Слуги остановились. А с ними и паланкин, давая понять, что мы прибыли на место.

Я сделала два медленных вдоха и два медленных выдоха, сжав челюсти, прежде чем дверца открылась и меня выпустили на улицу. Многие говорят, будто это помогает собраться и успокоиться, вот только мне показалось, что сердце забилось с удвоенной силой, а ноги и руки отказывались слушаться.

Может, в обморок упасть?

Духи, какие только глупости в голову ни лезут! Мне что, пять лет?!

За ошибки и неосмотрительность иногда приходится крайне дорого платить. И принимать это нужно с достоинством. Не жаловаться. Не ныть. Не винить кого-либо другого.

Потому что привела к такому исходу своими руками.

В доме стояла непривычная тишина.

Слуг практически не было, да и мачеха с отцом не вышли встречать… Неужели они всё знают?

— Я велел отцу уйти в безопасное место, — Джи Мин верно истолковал моё замешательство. — Ты же знаешь, что у нас есть ещё одно поместье…

— Давно?

— Две недели как.

— Ясно.

Смысла спрашивать о чём-либо другом не было. Убивало то, что все считали меня настолько ненадёжной, что рассказывали обо всём в последний момент. Или же не рассказывали вообще.

Хрупкой девочкой я точно не была, так что выводы напрашивались сами собой.

— Идём, я провожу, — брат мягко подтолкнул меня в спину, но я и сама уже была готова сойти с места, лишь бы поскорее перешагнуть порог.

Здесь всё казалось меньше.

Раньше в этом доме я чувствовала себя пленницей, теперь — изгнанницей, временно возвращённой на место заключения. Но стены те же. Окна те же. Даже скрип половиц под ногами казался знакомым как напоминание: «Ты не изменилась, ты просто сделала круг и вернулась туда, откуда начала».

Сзади слышались осторожные шаги. Вон Ён.

— Госпожа, — тихо позвала она, — может, стоит немного отдохнуть?

Она и Дама Хон первыми увидели моё состояние и уже готовились к тому, что я вот-вот к духам отправлюсь.

Я не слышала ничего и никого, просто смотрела в одну точку.

Моя комната с выходом во внутренний сад осталась нетронутой. Практически.

Мебель осталась на своих местах, но всё выглядело так, словно в этом помещении никто никогда не жил. Стало холодно, неуютно. Я выросла в этих стенах, но теперь они казались мне чужими. Всё моё существо противилось тому, чтобы здесь находиться. Лёгкие сдавливало спазмом от ощущения брошенности и ненужности.

Разве так должно быть? Меня ведь привезли не куда-нибудь, а домой…

Вот только это место больше не было моим домом. Моё истинное пристанище было в поместье, где прямо сейчас находился мой муж.

Уверена, он увидел оставленные вещи. А я просто не хотела забирать их собой. Сердце разрывалось и выло, стоило мне представить, что я буду разглядывать его подарки в одиночестве. Если рубить, то с корнем.

Во время сбора вещей я ворвалась в спальню и перевернула всё вверх дном, перепугав всех служанок, а при выходе из покоев просто вытащила карты с палочками и со всей дури швырнула их в сторону.

Я не умела пользоваться своим даром, не умела задавать правильные вопросы, никто меня не учил. Не стоило и начинать. Если бы я полагалась на соображения совести, а не пыталась трактовать выпавшие мне расклады, то всё закончилось бы иначе.

Стоило мне подумать о картах, как в груди появился знакомых холод. Только теперь он накатил так резко, что я, не удержавшись на ногах, рухнула на пол, больно ударившись коленями и ладонями.

— Госпожа, — Вон Ён всполошилась и попыталась меня поднять, перехватывая поперёк корпуса своими тоненькими ручками. — Прошу вас, госпожа! Вставайте! Умоляю вас, вставайте!

Но я не могла. Тело словно больше не принадлежало мне. Пульс в ушах загремел, как барабаны войны — частый, сбивчивый, чужой. Воздух — острый, будто кристаллы льда в лёгких. Я пыталась вдохнуть, но грудная клетка сжалась, как от огромного давления, и не разжималась.

Паника обрушилась волной, заливая разум. Ничего не было — только этот грохот в голове, онемевшие пальцы и животный страх, будто что-то внутри меня надломилось и теперь разлетается по частям.

Я открыла рот, чтобы сказать хоть что-нибудь — Вон Ён, себе, духам, хоть миру, — но из горла вырвался только сиплый хрип. Горький вкус желчи подступал к языку. Всё тело покрылось липким потом.

Сейчас умру… Точно умру!

Я действительно верила, что всё — сейчас сердце разорвётся. Что разум окончательно треснет. Что вот оно, наказание — настоящее, бесспорное, неотвратимое.

— Госпожа! Прошу вас! — дама Хон. Она плакала. Я чувствовала, как её руки дрожат, как она трясёт меня, стараясь привести в сознание. — Позовите лекаря! Быстрее!

Её голос тонул в звуках моего собственного дыхания — рваного, судорожного. Слёзы текли сами по себе, и я даже не сразу поняла, что плачу. Меня трясло. Настоящая, физическая дрожь — судороги от страха, холода и чего-то ещё более необъяснимого.

Словно бы меня вывернули наизнанку.

Это был привет от духов. Я не знала, что именно случилось, но где-то на грани сознания отчётливо понимала: оставлять шаманские инструменты было нельзя.

Предки наказывали меня за отношение к их дару. Они гневались, завывали, заставляя стены содрогаться. Или мне просто так казалось.

И всё же я была благодарна этой боли. Она практически вытеснила пожирающую меня тоску. И чувство вины.

Я слышала голос Джи Мина — он был где-то рядом, в коридоре, потом ближе, ещё ближе.

— Что случилось?!

Брат ворвался в комнату и застыл. Не знаю, как я выглядела со стороны, но по тому, как он побледнел, поняла — зрелище было не из приятных.

Не удивительно, ведь сейчас его сестра лежала на полу, цепляясь пальцами за доски на полу и жадно хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.