— Николай? — раздался женский голос, официальный и безэмоциональный. — Вас беспокоят из отдела полиции Центрального района. Вам необходимо явиться для дачи показаний по делу о порче музейного экспоната.

Я выдохнул. Ну конечно. Андрей Александрович, видимо, не успокоился после моего утреннего «вежливого» ответа и решил действовать официально.

— Когда и когда? — спросил я устало.

— Желательно сегодня. До шестнадцати часов, обед с двенадцати до часа. Кабинет…

— Буду, — коротко ответил я и сбросил вызов.

— Вот же гнида, — прошептал я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Мало ему было, что я тихо ушёл без скандала? Взял и полицию на меня натравил?

Я глянул на часы. Почти одиннадцать. Беседа с Сиволаповым заняла чуть меньше часа. До отделения минут десять пешком. Должен успеть до обеда.

Лифт остановился на моём этаже. Я заскочил в квартиру, оставил там ящик с Ядрами, захватил все бумажки с отказами от претензий, которые мы тогда подписали в музее перед моим увольнением, и спустился вниз.

В голове крутились мысли о том, как это… мелко объяснять полицейским всю эту историю с испорченным экспонатом, когда за спиной десяток спасённых жизней, закрытые Разломы и артефакты, силу которых они себе даже представить не могут. А меня будут расспрашивать про какую-то старую бумажку, которую порвала истеричка-начальница.

Отделение полиции Центрального района встретило меня привычным запахом канцелярии. Ну вот есть в таких местах что-то общее. Побывав хоть раз в одном из них, ни за что не спутаешь его ни с чем другим.

Ничего не изменилось с моего прошлого визита, когда нас с Саней и Леной таскали по допросам после инцидента на набережной. Та же серо-бежевая плитка на полу, те же слегка обшарпанные стены, та же унылая очередь у окошка дежурного.

Я подошёл к посту, назвал фамилию, показал паспорт, сказал, что меня вызвали по телефону для дачи показаний в такой-то кабинет, такой-то сотрудник. Дежурный, молодой лейтенант с сонными глазами, долго сверялся с каким-то списком, затем куда-то позвонил, покивал и, в итоге, лениво махнул рукой в сторону коридора:

— Двадцать третий кабинет, второй этаж. Старший следователь Смирнова.

Двадцать третий оказался в самом конце длинного, плохо освещённого коридора. Я постучал, выждал секунду, после чего приоткрыл дверь. Из-за стола на меня подняла взгляд женщина лет сорока с усталым лицом и короткой стрижкой. Форма сидела на ней мешковато, под глазами залегли тени.

— Здрасти, можно? Вы звонили сегодня. Радионов.

— Николай Андреевич? Проходите, присаживайтесь, — она указала на стул напротив. — Вас вызвали по заявлению директора Краеведческого музея, гражданина Кислицына Андрея Александровича.

Я сел, положил на край стола файл с документами. Смирнова мельком глянула на них, но ничего спрашивать пока не стала.

— Ознакомьтесь, — она пододвинула ко мне несколько листов.

Я пробежал глазами текст. Заявление было составлено грамотно, с привлечением юридической терминологии. Андрей Александрович обвинял меня в халатности, повлёкшей порчу культурного наследия, агрессивном поведении и оскорблении чести и достоинства коллег и начальства. Последнее звучало особенно смешно после моего утреннего «вежливого» ответа.

— Забавно, — хмыкнул я. — У нас в стране же предполагается наказание за клевету?

— Да, статья сто двадцать восемь точка один. Хотите сказать, что Андрей Александрович дал ложные показания? Ваша версия событий? — спросила Смирнова, когда я отложил бумаги. Голос у неё был ровный, без эмоций. Она явно не испытывала ко мне ни симпатии, ни антипатии — просто выполняла работу.

Я коротко, стараясь не вдаваться в излишние подробности, пересказал историю: как нашёл экспонат залитым кофе, как ворвалась Алёна Павловна, как схватилась за лист голыми руками и порвала его. Смирнова слушала молча, изредка делая пометки в компьютере. Когда я закончил, она подняла на меня взгляд.

— Свидетели происшествия есть?

— Ольга Анатольевна из научно-фондового отдела. Она видела, как Алёна Павловна держала документ без перчаток. И как порвала.

Смирнова кивнула и записала фамилию.

— Акт о вашем увольнении подписывали?

— Да. Вот, — я достал из файла и выложил на стол все бумаги, которые мы тогда оформили. Заявление по собственному желанию, соглашение об отсутствии взаимных претензий, копия приказа. — Здесь всё зафиксировано. Никаких претензий музей ко мне не имел. Уволиться мне настоятельно «порекомендовали», когда я пригрозил… то есть сказал им, что, если они решат повесить порчу на меня, то я буду жаловаться на них в трудовую.

А до меня только сейчас дошло, что секретаря Сиволапова и грымзу из музея зовут одинаково. Вот это совпадение. Понятно тогда, почему у меня к ней изначально такой негатив был. Подсознание сработало, не иначе.

Следователь взяла документы и принялась внимательно их изучать. Минуты три в кабинете стояла тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаг и далёкими звуками уличного движения за окном. Потом она подняла на меня глаза, и в них мелькнуло что-то новое.

— Вы Игрок? — спросила она, и в её голосе прозвучал искренний интерес.

Я замер от неожиданности.

— Да, — ответил я коротко, решив не врать. Всё равно проверят. — А как Вы узнали? А, случайно засунул к остальным бумагам, извините.

Я забрал договор, подписанный с Гильдией Игроков в лице Сиволапова, где было указано, что я являюсь игроком и членом гильдии.

Смирнова откинулась на спинку стула, сложила руки на груди.

— Значит, вот почему вы так спокойны, — сказала она задумчиво. — И документы все заранее приготовили. Но вот посылать человека по телефону было лишним. Он записал разговор и собирается приложить его к этому делу.

— Я был занят, — пожал я плечами. — И не обязан отвечать на звонки бывшего начальства. Да и не узнал я его, подумал, что мошенники названивают. Время такое, никому нельзя доверять. Я и про Вас сперва подумал, что мошенники звонят. Были, знаете ли, прецеденты.

— Даже так? — усмехнулась она. — Ладно, неважно. Отчасти вы правы. Скажите, Николай, а почему вы решили прийти? Могли бы проигнорировать звонок. С вашим-то статусом.

— Потому что я ничего не нарушал, и ни в чём не виноват, — ответил я спокойно. — И мне скрывать нечего. В отличие от некоторых, — добавил, кивнув на заявление директора.

Следователь хмыкнула, но ничего не сказала. Снова взяла в руки соглашение о претензиях, повертела его так и эдак.

— Грамотно составлено, — заметила она. — Нотариус делал?

— Я сам. И мой бывший директор, который подписал этот документ собственноручно. С печатью.

— Это я вижу, — она отложила бумагу. — Формально музей отказался от претензий. Но Кислицын утверждает, что не знал о произошедшем инциденте с экспонатом, а вы этим воспользовались, чтобы избежать ответственности.

Я невольно усмехнулся. Вот это поворот! Значит, они решили переиграть историю.

— Не знал? — переспросил я. — Да они обсуждали это с замами пару часов. Я же говорю, я пришёл с экскурсии, обнаружил испорченный экспонат, через две минуты в кабинет ворвалась Алёна Павловна и начала на меня наезжать и орать. Потом она схватила документ, который я в этот момент держал, голыми руками, без перчаток, и порвала его. На крик, кстати, до этого сбежались другие сотрудники. Всё происходило при свидетелях!

— Вы можете подтвердить свои слова свидетельскими показаниями?

— Ольга Анатольевна видела, как Алёна Павловна держала порванный лист без перчаток. Остальные видели только последствия, но могу попытаться найти тех, кто слышал крики.

Смирнова записала. Потом отложила ручку и тяжело вздохнула.

— Послушайте, Николай Андреевич, — сказала она негромко. — Я не знаю, как там всё было на самом деле. Но вы, как выяснилось, Игрок. Это звание сейчас даёт неоднозначный статус. Одни вами восхищаются, другие боятся и ненавидят, третьи считают, что Игроков надо ограничить жесткими рамками, так как за последнее время возникает всё больше ситуаций, когда Игроки намеренно нарушают правила, не опасаясь за последствия. Многие чиновники и правоохранительные службы до сих пор не понимают, как с вами взаимодействовать. И некоторые предпочитают старые, проверенные методы — давить авторитетом, бюрократией и пытаться подчинить силой.