Прощальный подарок… Значит я все сделал правильно.

Может показаться, что наша служба работает неэффективно. Агенты из России едут в Китай или Египет, в то время как сотрудники из этих стран разъезжают по всему миру. Но в этом есть свой смысл. Каждый полевой агент должен столкнуться с магией разных народов, увидеть своими глазами существ, о которых в его родных краях только легенды рассказывают. Чем шире твои знания и богаче опыт, тем быстрее ты сориентируешься в нестандартной ситуации — а значит, выше шансы не только выжить, но и решить проблему, ради которой тебя вызвали.

Иногда происходят забавные случаи. Особенно когда агенты из далеких стран впервые приезжают в Россию, совершенно не представляя, с чем им предстоит столкнуться.

Помню один случай, уже ставший легендой в наших кругах. После завершения дела с некромантами и древним капищем мы сидели у костра на опушке леса, неподалеку от избушки Бабы-Яги. Она тогда помогла нам, хоть и неохотно. Мексиканские агенты, Хуан и Карлос, только что прибыли и были полны впечатлений. Они размахивали руками, рассказывая о Диа-де-лос-Муэртос — как их предки возвращаются в мир живых, как улицы городов наполняются скелетами в ярких одеждах, как алтари ломятся от текилы и сахарных черепов.

— Это же прекрасно! — воскликнул Хуан, его глаза блестели в отблесках костра.

— Они приходят не пугать, а праздновать с нами. Жизнь и смерть — одно целое!

Он достал из кармана небольшой черный агатовый череп, искусно вырезанный, с тончайшими деталями.

— Видите? Это не просто камень. Он помогает мне говорить с моими предками.

Он покрутил череп перед нами, и на мгновение мне показалось, что в глубине его глазниц мелькнул огонек.

Баба-Яга хрустнула костяшками пальцев, и пламя костра вспыхнуло синим, почти белым светом.

— Дурачье, — прошипела она, и в ее голосе прозвучало что-то среднее между раздражением и презрением.

— У вас мертвые ходят, где хотят? Без спроса? Без проводника?

Она плюнула в огонь, и тот на мгновение погас, оставив нас в полной темноте. Когда пламя вернулось, ее лицо оказалось гораздо ближе — появились морщины, глаза стали темными провалами, как заброшенные колодцы.

— Мертвые — они как угли, — сказала она, медленно обводя нас взглядом.

— Вынешь из печи — либо обожжешься, либо дом спалишь. У нас, дураки, не праздник, а порядок. Навь — не улица для гуляний. А Явь — только для живых.

Хуан открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент из леса донесся треск — будто сотни сухих ветвей ломались одновременно. Баба-Яга резко повернула голову, как сова, уловившая шорох добычи.

— Чуете? — прошептала она.

— Вот они, ваши «гости». Трепал про свои праздники, камнем крутил. Теперь они тут. У меня же здесь двери кругом…

Мы обернулись. Между деревьями, в густых тенях, замерли силуэты — не яркие, праздничные скелеты, как описывали мексиканцы, а что-то гораздо более зловещее: расплывчатые, как дым, с глазами, полными неутолимого голода.

— Валите, — бросила Баба-Яга, хватая свою метлу.

— А вы, — она ткнула пальцем в сторону мексиканцев, — если еще раз приведете мертвяков в мой лес, я вас сама в Навь отправлю. Без возврата.

Мы побежали, пока не вырвались за пределы леса. Хуан потом долго оправдывался, говорил, что у них все иначе. Что у них смерть добрая, почти родная. Я не стал объяснять, что у нас она не добрая и не злая — она просто есть. И если забыть, что с ней шутки плохи, она обязательно напомнит.

С тех пор мексиканские агенты в Россию не ездят. Но ходят слухи, что у Хуана до сих пор хранится обгоревший человеческий череп с трещинами. Подарок, который Баба-Яга швырнула ему вдогонку. Со словами: «На память, дурачок».

Шотландия. Волки, овцы и ворон

Меня вызвали в Шотландию ранним утром 31 октября. Уже днем я прилетел в Эдинбург.

Туман цеплялся за рыжие склоны холмов, а дорога в городок Обан петляла между облетевшими вересковыми пустошами. Воздух пах мокрой шерстью и дымком — где-то уже жгли костры, готовясь к ночи, когда граница между мирами истончается до дыр.

Обан встретил меня пустынными улочками, затянутыми в серую дымку. Над каменными домами с покатыми крышами носились вороны. В витринах магазинов — тыквы с вырезанными лицами, связки чеснока и рябины, но ни души вокруг. Все уже собрались в пабах — встречать канун Самайна не в одиночку.

Паб «Волки и овцы» притулился на окраине, у самого леса. Старое здание из темного камня, с вывеской, где волк и овца пили эль за одним столом. Накануне здесь гуляли два десятка человек — местные фермеры в клетчатых рубахах, пара бледных туристов с фотоаппаратами, бармен с татуировкой кельтского узла на шее, похожей на петлю. Пили крепкий эль с медовым послевкусием, заедали овсяными лепешками, пели старые песни про пастухов и пропавших детей. А на рассвете их нашли — сидящими за столиками, с недопитыми кружками в руках. Все до одного седые. Ресницы побелели, словно припорошенные снегом, но на губах застыли улыбки — довольные, почти блаженные.

— Они не просыпаются, — сказала мне на пороге паба незнакомая женщина, агент МАБР из Эдинбурга.

Она стояла, кутаясь в болотного цвета пальто, и казалась хрупкой, как тростинка на ветру. Худая, почти прозрачная блондинка с волосами цвета выгоревшей соломы, собранными в небрежный пучок — пара прядей все время выбивалась и падала на лицо.

Ее зеленые глаза — не изумрудные, не морские, а скорее цвета молодых листьев чертополоха изучали меня с холодноватым любопытством. На левой скуле тянулся тонкий шрам, похожий на след от когтя.

На ее плече сидел ворон. Огромный, с синеватым отливом на перьях. Он склонил голову набок, разглядывая меня одним черным, как смоль, глазом, в котором отражались и я, и тусклое шотландское небо, и что-то еще, может, мои прошлые грехи.

— Илса Макдугалл, — представилась она.

Ее голос звучал хрипловато. В углах рта пряталась едва заметная улыбка, будто она знала что-то такое, о чем я пока даже не догадывался. Ворон каркнул, вторя ей, и я понял, что передо мной не просто коллега, а целая команда. И, возможно, самые большие неприятности в моей жизни еще впереди.

— Ни следов заклятий, ни проклятий, — продолжила она, пропуская меня внутрь.

— Ничего, что можно было бы развеять или снять.

Я шагнул через порог, и запах ударил в нос — перегар, прокисшее пиво, мокрая шерсть и что-то еще...

Внутри было тихо. Солнечный свет, пробивавшийся через запыленные окна, ложился на седые головы. На полу валялись огарки свечей. На стене висел рогатый шлем — не бутафорский, а старый, с зазубринами и темными пятнами, похожими на засохшую кровь.

Я подошел к ближайшему столику, провел рукой над лицом мужчины в клетчатой рубахе. Его седые волосы шевелились, словно под дуновением невидимого ветра. А в зрачках, если приглядеться, плавали крошечные огоньки — словно отблески далеких костров где-то за границей этого мира.

— Они не просто пили, — пробормотал я, — они звали…

Илса нахмурилась.

— Что?

Я ткнул пальцем в одну из смятых салфеток, на которой можно было разглядеть написанные карандашом слова. Я взял бумажный комок и развернул. Прочитал. возникло странное ощущение.

— Их песни. Это не просто слова.

Они пели про пастухов и волков, про стада, что уходят в туман и не возвращаются. Они не знали, что повторяют старые заклинания — те, что использовали древние кельты, чтобы в Самайн открыть дверь между мирами.

А бармен... Я подошел к стойке. Его татуировка, тот самый кельтский узел, была не просто украшением. Это была печать. Сколько раз я уже встречал подобное… не знают, не разбираются и не хотят разбираться, но набивают себе на кожу «брутальные» узоры. Дураки….

— Кто он? — спросил я.

— Местный. Работает здесь лет десять.

— А до этого?

Илса пожала плечами. Я медленно провел пальцем по краю стойки. Дерево было теплым, будто живым.