— Все кончено, — сказал я ему на чистом немецком, том самом, что остался мне от солдата.

— Он больше никого не тронет. Просто… иногда рассказывайте гостям не только о битвах и подвигах. Рассказывайте о том, что рыцари тоже тосковали по дому. Скучали по запаху хлеба из печи, по смеху детей, по теплу очага. О том, что прежде всего, они были людьми. Со своими страхами, болью, любовью.

Он смотрел на меня, не до конца понимая сути, но кивал, соглашаясь с непререкаемым авторитетом агента МАБР. Этого было достаточно. Ему нужен был результат, а не объяснения.

Я позволил себе позавтракать в замковом ресторане. Затем мы с Мором сели в машину и поехали в аэропорт. Мне не хотелось оставаться в этом замке, застывшем в своем величии и печали дольше необходимого.

По дороге я чувствовал легкую, почти невесомую грусть. И где-то глубоко внутри — эхо, неслышные остальным вибрации тоски и одиночества. Отголосок чужой тоски и одиночества, растянувшегося на века. Фон Ортель, пока я уговаривал его и взывал к его забытой человечности, передал мне малую часть себя. Крошечный осколок своей холодной пустоты.

Но это было не страшно и не опасно для меня, просто очень печально. Я жив. Я дышу. И скоро живые эмоции, шум аэропорта, голос Илсы в телефоне и клекот Моррига стерли эти чужие ощущения. Они стали еще одной тенью в моей коллекции, еще одним воспоминанием, которым я делюсь с вами.

Стоя под ледяным душем в здании МАБР после очередного вызова, я смотрел, как по моей правой руке бегут упругие волны. Узоры хохломы извивались, реагируя на остаточную энергию призрака с вокзала. И вдруг поймал себя на мысли: многие мои коллеги видят лишь лысого громилу с татуировкой, который умеет договариваться с призраками. Они не понимают, почему я веду себя именно так, почему иногда слушаю тишину, почему разговариваю с пустотой, почему предпочитаю действовать убеждением, а не силой.

Пришло время рассказать. Для понимания.

Все началось в Сибири, в доме под Зимой, где снег лежит по полгода, а иней на окнах складывается в лики духов. Мой дед Степан — последний инициированный шаман в нашем роду. Настоящий, тот, что прошел обряд умирания и возрождения. А я… я пока лишь тень от его силы. Потомственный, но не состоявшийся. Потому что шаманская линия прервалась на моем отце. Получать наследие от деда мне будет сложно и… больнее. Но, все же я тоже шаман.

Мой отец, Михаил, сбежал от этой судьбы. Мечтал о большом городе, о журналистике, о нормальной жизни. Он женился на маме, родились мы с сестрой. Но духи не отпускают так просто. Однажды за рулем его настиг транс, тот самый, от которого дед всегда предостерегал. В машине выжил только я.

Так я оказался в старом доме под Зимой. Вместе с дедом меня воспитывала бабушка Лукерья. Не обыкновенная женщина, а ведьма. Потому что шаману без ведьмы как без рук. Она научила меня слушать шепот трав, понимать язык ветра, видеть нити между мирами. А дед — тому, как не сойти с ума от этого всего.

Узоры на моей руке — не просто защита. Это часть нашего договора с духами предков. Живая «хохлома», которая дышит вместе со мной. Когда она шевелится, я чувствую то же, что чувствовал дед, и многие поколения шаманов до него. То же, что чувствовала бабушка, собирая травы под полной луной.

Я не инициирован до конца, потому что дед еще жив, а я не хочу всей тяжести дара. Моя работа в МАБР — это подготовка к будущему. Каждый призрак, каждый монстр, каждая сущность — мои уроки. Я стараюсь не «ломать» их без необходимости, я видел к чему приводит борьба с собственной природой. Многие из них не могут по-другому, не знают. Я договариваюсь, как учила бабушка.

Возможно, если бы кто-то тогда объяснил отцу, что его дар не проклятие, а наследие… Если бы он понял, что духов не нужно бояться, с ними нужно говорить… Всё могло сложиться иначе. Дед не смог подобрать нужные слова. Я знаю, что он винит в произошедшем только себя. Он несет в себе эту тяжесть и боль много лет. Я не в силах освободить его от них. А с тех пор, как не стало бабушки ему еще хуже. Да, ее дух до сих пор рядом с ним. Говорит, подсказывает, утешает… И знаю, что если бы не я, он давно ушел бы к ней… за ней.

Зачем рассказываю об этом… Не для жалости. Чтобы вы знали: за каждым моим действием стоит не просто суровый агент МАБР. Стоит мальчик из сибирской глухомани, воспитанный шаманом и ведьмой. Мужчина, который несет в себе боль потери и мудрость предков. И который до сих пор учится принимать свое наследие, чтобы однажды, когда придет время, стать тем, кем должен быть.

Турция. Шепот золота

Весной у нас с Илсой совпали графики, и мы выкроили целую неделю на ленивый отдых. Выбор пал на Аланью. Мы забронировали отель «Lonicera», расположенный у самого подножия гор, с террасами, спускающимися к Средиземному морю.

Мы прилетели разными рейсами с разницей в пару часов. Я приземлился раньше, прошел паспортный контроль, купил бутылку воды в дьюти-фри и устроился ждать у выхода в зоне прилета. Через сорок минут появилась Илса. Она катила небольшой черный чемодан на колесиках, а на его ручке восседал Морриг. Крупный черный ворон сидел невозмутимо, словно так и должно быть. На Илсе были потертые джинсы, простая белая футболка и солнцезащитные очки. Джинсы, купальник и Морриг — в этом была вся ее суть. Я усмехнулся и пошел к ним навстречу.

Первым меня, как всегда, поприветствовал Мор. Он оглушительно каркнул, привлекая внимание окружающих, и перепорхнул с чемодана на мое подставленное предплечье. Его когти плотно обхватили мою руку, но так, чтобы не поцарапать. Я наклонился, поцеловал Илсу, уловив знакомый запах ее духов.

— Перелет нормальный? — спросил я, забирая у нее чемодан.

— Сносно, — ответила она, снимая очки.

— Мор напугал стюардессу, которая слишком навязчиво предлагала орешки.

Мы вышли на улицу, где нас уже поджидало заказанное такси. Водитель, сразу обратил внимание на «мою птичку». Я коротко объяснил, что это ручной ворон, и что он будет вести себя прилично. Он кивнул и сказал, что в Турции любят всех животных.

Дорога от аэропорта до отеля заняла около часа. Мы ехали по живописному шоссе, с одной стороны которого тянулись апельсиновые рощи, а с другой — мелькали виды моря. Май вступил в свои права. Воздух был густым и теплым, пахнущим цветущим жасмином, хвойной смолой и соленой морской свежестью. Я опустил стекло, и ветер наполнил салон машины.

«Lonicera» оказался именно таким, каким мы его представляли: белоснежное здание в османском стиле с арочными окнами, утопающее в зелени. Нас поселили в номер на первом этаже с выходом на собственную террасу, с которой по каменным ступеням можно было спуститься прямо к бассейну и дальше — к пляжу.

Первый день мы посвятили исключительно акклиматизации и ничегонеделанью. Илса, чья кожа от природы была очень светлой, с самого утра заняла место под большим соломенным зонтом у бассейна, намазалась кремом с максимальной защитой и устроилась с книгой. Я же, наоборот, предпочитал воду. Средиземное море в мае еще прохладное, но вполне подходящее для плавания. Оно было удивительно чистым и прозрачным. Я долго плавал, нырял, лежал на спине, глядя в безоблачное небо. Правую руку, покрытую хохломскими узорами, я держал на поверхности. Орнамент лениво шевелился, ощущая лишь чистую, здоровую энергетику моря. Никаких скрытых угроз, никакой подводной тьмы. Здесь было безопасно.

На четвертый день, несколько пресытившись пляжным отдыхом, мы решили съездить на экскурсию. Илса давно хотела посмотреть на традиционные османские ювелирные техники, и мы выбрали фабрику золотых украшений «Gold Master» в соседнем поселке Конаклы. Я надеялся найти для нее какое-нибудь украшение. Простое, элегантное, без лишней вычурности, но с характером. Такой талисман, который будет напоминать ей обо мне, где бы она ни находилась, в каком бы мрачном уголке Эдинбурга или за его пределами ни работала.