Воздух в галерее стал густым, тяжелым. Узоры на моей руке снова пришли в движение. Они натянулись в сторону доспеха, чувствуя угрозу. Я медленно поднялся на ноги, не сводя глаз с пустого забрала.

— Кто ты? — спросил я вслух, и мой голос глухо отозвался под сводами.

— Что тебе нужно?

Ответа не последовало. Но доспех двинулся. Это был не шаг, а скорее смещение, едва заметный сдвиг всего корпуса в мою сторону. Холодная пустота за забралом будто бы уставилась на меня.

Я сосредоточился, позволив восприятию расшириться, и тогда почувствовал это. Не злобу. Голод. Древний, всепоглощающий, идущий из самой глубины. И одиночество, такое полное и безграничное, что от него сжималось горло. Он веками стоял здесь, немой свидетель, впитывая отголоски жизней, проходивших мимо. Сначала обитатели замка — их ярость, интриги, короткие радости. Потом туристы и постояльцы отеля — их мимолетные восторги, усталость, тщеславие. Он спал, погруженный в этот гул, пока что-то не сдвинулось. Последней каплей стала яркая эмоция той женщины — ее страх.

Он не убивал ее преднамеренно. Ее собственное сердце не выдержало чистого, концентрированного ужаса. А он… он действовал инстинктивно, как пустота, стремящаяся быть заполненной. Он втянул в себя ее последнюю эмоцию, ее панику, а за ней потянулось и все остальное — воспоминания, само ощущение бытия, душа. Чтобы заглушить вечный голод и пустоту. Хотя бы на время.

Я сделал шаг вперед, подняв руку. Узоры на ней пульсировали, создавая вокруг меня слабое защитное «поле».

— Я не твой враг, — сказал я, обращаясь к тому, что скрывалось в стали.

— Я могу помочь. Но тебе нужно отпустить ее.

Доспех замер, его угрожающая поза немного смягчилась. Казалось, он не просто слушает, а впервые за долгое время действительно слышит. И в тишине я уловил слабый-слабый звук похожий на эхо далекого женского плача. А он не спешил ее отпускать. Призрачный плач не стихал. Он не хотел отдавать свое приобретение. Единственное, что согревало его изнутри после столетий забвения.

Я медленно выдохнул, оценивая масштаб работы. Убедить. Не сломать, а именно убедить. Это будет сложно. Очень сложно.

Мор, сидевший на моем плече нервно перебирал лапами, его черное оперение взъерошилось. Он чувствовал то же, что и я — эту ненасытную, бездонную пустоту, исходившую от доспехов.

— Ладно, фон Ортель, — тихо сказал я, медленно приближаясь.

— Давай договоримся. Ты отпускаешь ту женщину, а я… я найду тебе другой способ не быть пустым.

Ответом был тихий, леденящий душу скрежет — доспех сделал еще один шаг ко мне. Его металлические пальцы сжались, и я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это не была злоба. Это был голод. Древний, слепой, выросший на одиночестве. Я закрыл глаза, отсекая видимую угрозу, и попытался сделать то, что у меня получалось лучше всего — слушать. Пробиться сквозь толщу времени и металла к тому, что осталось внутри.

«Er hob das Schwert in dunkler Nacht,

Sein Herz vom Krieg zur Macht gebracht.

Der Feind voll Wut, die Schlacht entbrannt,

Der Ritter steht — kein Rückzug an!

Zerbrochen ist der Schild, doch er steht,

„Für König und Treue!“ sein Ruf noch fleht.

Sein Name weht durch Zeit und Wind,

Die Ehre lebt, das Wappen sind.

[Он поднял меч в темноте ночной,

Сердце его закалено войной.

Битва сурова, свирепствует враг.

Рыцарь не может отступить назад!

Разбит его щит, но сам он стоит,

«За короля! За верность! — он хрипло кричит.

И имя его в веках прозвучит,

Честь не забыта, герб не забыт.]»

До меня донеслось эхо. Обрывки ощущений, а не мысли или слова. Холод стали на горячей от пота коже. Тяжесть ноши. Запах страха и крови. Затем, всепоглощающая, оглушающая тишина одиночества. Сотни лет стоять в темноте, быть лишь экспонатом, пока мимо тебя проходят чужие жизни. Кто-то останавливается, трогает рукой железо доспеха. Смеется, глядя на форму, крепления и шнуровку. Отпускает шутки.

Он не был злым. Он был забытым. Когда-то храбрый рыцарь, защитник чести, о чьих ратных подвигах слагали песни. Потом их забыли, и песни, и подвиги. Даже имя его знали лишь немногие. То, что осталось в доспехах, долго по крупицам копило энергию. Страх фрау Штрохейм лучом света в вечной тьме добавил все, чего не доставало. Он потянулся к нему, как растение к солнцу, и вобрал в себя. Без злого умысла. Просто потому, что больше не мог стоять пустым.

Я открыл глаза. Доспех стоял в двух шагах, замерший в ожидании. Пустое забрало смотрело прямо на меня.

— Я понимаю, — прошептал я.

— Но ты не можешь брать чужое, тем более душу. Это не твой путь. Ты же воин, защитник…

Я медленно протянул к нему руку.

— Дай мне то, что ты забрал.

Металлическая грудь доспеха с глухим стуком поднялась и опустилась, будто внутри кто-то вздохнул. Из-под забрала послышался тихий, протяжный звук, похожий на стон. И тогда я увидел его — бледный, дрожащий сгусток света, медленно выплывающий из щели между кирасой и наплечником. Он часто пульсировал, как испуганное сердце, и от него исходил чистый, незамутненный ужас.

Это был испуганная душа фрау Штрохейм.

Я осторожно подставил ладонь, и узоры с руки мягко обвили ее, успокаивая, убаюкивая. Сгусток теплел, его дрожь постепенно стихала. Теперь нужно было сделать самое сложное — вернуть ее в поток вечности, чтобы душа женщины могла обрести покой.

Но пустота внутри доспеха снова заныла, теперь уже с оттенком отчаяния. Он снова был один. И я почувствовал, как его «внимание» переключается на меня. На мой собственный страх, на мою жизнь. Раздался оглушительный лязг, рыцарь фон Ортель сделал решительный шаг вперед, и его металлическая рука рванулась к моей шее.

Я отпрыгнул назад, сердце бешено заколотилось в груди. Мор с громким карканьем взмыл вверх, бросаясь на доспех, но его клюв лишь беспомощно цокнул по стали шлема.

Мысль пронеслась мгновенно: нельзя уничтожить. Можно только наполнить. Но чем? И тогда до меня дошло. Памятью. Не одной, а многими. Той, которой со мной делились духи.

Я отскочил еще на шаг, избегая очередного захвата, и снова закрыл глаза, вспоминая голоса. Голос пирата с Ямайки, певший песню о родном острове. Шепот сибирской шаманки, рассказывающей о травах. Плач гувернантки о несбывшейся любви. Я выпустил их всех наружу, не словами, а теплыми, живыми воспоминаниями о том, что значит быть живым.

Галерея наполнилась гулом. Воздух затрепетал от множества голосов, запахов, ощущений. Доспех замер. Его вытянутая рука медленно опустилась. Пустота за забралом, казалось, вслушивалась в этот хаос жизни.

Я продолжал стоять с закрытыми глазами, отдавая ему все, что мог, — эхо чужих жизней, чужих сердец. Это не была одна большая эмоция. Это была мозаика из тысяч маленьких, и вместе они создавали что-то большее — историю жизни.

Раздался протяжный лязг. Я открыл глаза.

Доспех рыцаря фон Ортеля стоял на своем месте, в той же позе, в какой его и установили реставраторы. Но что-то в нем изменилось. Исчезло то напряженное ожидание, та хищная готовность. Теперь он был просто древним, красивым металлом, хранящим загадку.

Узоры на моей руке перестали шевелиться. Я тяжело дышал, чувствуя невероятную усталость, будто отдал частицу себя. Морриг спустился ко мне на плечо и тихо дотронулся клювом виска, проверяя, все ли в порядке.

Я посмотрел на доспех.

— Теперь ты не один, — хрипло сказал я.

— У тебя есть, о чем помнить. Словно все они вместе с тобой.

Остаток ночи я провел, сидя на холодном полу напротив него, завершая ритуал освобождения души фрау Штрохейм. Это была несложная, но длительная работа. А когда первые лучи солнца, упали в узкое окно-бойницу, в галерее наконец воцарилась тишина. Спокойная, а не тяжелая и гнетущая, что была здесь ночью. Пустота внутри доспеха больше не ныла от голода.

Я спустился вниз, чувствуя каждую мышцу в спине. Менеджер, не спавший, судя по всему, всю ночь, бросился ко мне.