А на Пер-Лашезе, в старом склепе, теперь лежала лишь горсть пепла и потускневший золотой медальон с выгравированным именем «Луи-Габриэль».

Вас может удивлять, что я понимаю и разговариваю на нескольких языках. Это не то, что я учил в институте или по учебникам, помогла не зубрежка правил и не практика с носителями. Всё гораздо проще и сложнее одновременно. Это происходит само собой.

Когда духи приходят, а они приходят постоянно, они говорят на своих наречиях. Мансийский охотник, чей прах давно растворился в земле, шепчет мне на ухо предупреждение на языке, которому сотни лет. Я чувствую запах тайги и хруст снега под ногами. Китайская девушка из эпохи Тан, с лицом, как у фарфоровой куклы, плачет стихами, которые уже никто не помнит. Французский гренадер наполеоновской армии, до сих пор пахнущий порохом и кровью, ругается так, что даже парижский таксист покраснел бы.

Но в тонком мире, за той гранью, где их голоса становятся по-настоящему ясными, все эти языки — просто разные оттенки одного. Я их не учу. Я их слышу и… понимаю. И когда дух уходит, выполнив свою миссию или просто наговорившись, язык остается со мной, как отпечаток на сознании. Как будто я всегда его знал. Просто забыл и вдруг вспомнил.

Дед, настоящий, инициированный шаман, который знает и понимает гораздо больше меня, говорит, что это и дар, и проклятие одновременно. Мозг, даже мой, может вместить не больше двадцати таких «отпечатков». Дальше начинается перегрузка: начинаешь их путать, слова наслаиваются друг на друга, сложно удерживать внимание, реальность расплывается. Существуют старинные методики борьбы с этими трудностями, но мне пока они, к счастью, не актуальны. Я уже набрал тринадцать языков. Осталось семь свободных мест — как слоты в оперативной памяти компьютера, который нельзя «проапгрейдить».

Сейчас в моем активе, если это можно так назвать: русский (мой родной, единственный, выученный обычным путем), древнерусский (от одного из предков-стрельцов по бабушкиной линии), китайский (от придворного чиновника династии Мин), английский (от буйного повешенного пирата), французский (от тихой гувернантки в доме какого-то российского аристократа), немецкий (от молодого солдата, так и не вернувшегося из-под Сталинграда), а еще финский, польский, арабский, итальянский, испанский и четыре сибирских наречия.

Иногда это проявляется самым неожиданным образом. Я просыпаюсь среди ночи с чужой фразой, засевшей мне в мозг, которой не понимаю, пока сознание не прояснится, и я не вспомню, чей именно голос звучал в темноте. Илса говорит, что бывает, я разговариваю во сне на разных языках. Причем, это не монологи, а полноценные диалоги. Я разговариваю с духами, спорю с кем-то, кого она не видит. Хорошо, что она — ведьма, и ее эта моя особенность совершенно не пугает, а лишь умиляет и заставляет накрывать меня во сне теплым одеялом.

Так что я — не продвинутый лингвист и не гений-полиглот. Я самый обыкновенный шаман, точнее, пока еще не прошедший полную инициацию. И все мои знания — не более чем эхо. И за каждым эхом, за каждым словом, стоит чья-то неоконченная история, чья-то боль, тоска или просто тихий шепок, который ищет, того, кто его услышит.

Германия. Пустой рыцарь

Вызов пришел под утро, вырвав меня из объятий приятного сна, где мы с Илсой гуляли по цветущим вересковым полям. На телефоне светилась метка сообщения. Открыв его, я узнал место, куда мне предстояло отправиться — Германия, земля Рейнланд-Пфальц. Городок Кохем на берегу Мозеля. И над ним — замок Райхсбург.

Дополнительная информация в лаконичном стиле шефа.

«Займись делом! Замок-отель. Оживший доспех. Мертвая гостья. Подробности узнаешь на месте. Разберись.»

Илса была на другом конце Европы, ее срочно вызвали в Рим. Там в одном из палаццо разыгрался полтергейст. Наследник, во владения которого перешел дворец, панически боялся ворон. Илса ругалась, но вынуждена была оставить Моррига со мной. Так что на новое задание я полетел с пернатым помощником. Мор устроил настоящую истерику в аэропорту и в итоге умостился на подголовнике моего кресла в самолете, нагло каркая и перебивая рассказ стюардессы о том, как надевать маску.

Место происшествия встретило нас холодным, промозглым ветром с реки. Замок Райхсбург гордо высился на холме, как и подобает настоящей крепости — каменный, с остроконечными башенками, поросший плющом. Внутри пахло стариной, воском для мебели и деньгами. Очень большими деньгами.

Менеджер, бледный как мел, повел меня в ту самую галерею, где нашли тело женщины — длинный мрачный коридор, увешанный гобеленами и оружием.

— Вот этот, — его пальцы дрожали, указывая на латного великана с опущенным забралом.

— Рыцарь фон Ортель. Фрау Штрохейм на прошлой неделе несколько раз говорила, что именно он… шевелился. Утверждала, что даже шагнул к ней. Мы не верили, пока ее не нашли здесь утром. Без видимых повреждений, но с таким выражением лица… — он замолчал, сглотнув.

— Охрана утверждает, что камеры в эту ночь вели себя странно. Запись прерывалась ровно на три минуты. А когда восстановилась, ее уже не было в живых.

Я подошел ближе. Доспех был внушительных размеров, явно создавался для человека высокого роста и мощного для того времени телосложения. Сталь была качественной, с тонкой гравировкой по краям наплечников, но время оставило на ней свои следы: рыжие подтеки ржавчины, мелкие сколы.

— Когда был изготовлен этот доспех? — спросил я, не отводя взгляда от стали.

— В пятнадцатом веке, насколько я знаю. Его нашли в подвалах замка во время реставрации. Документов на него почти не сохранилось. Только имя последнего владельца рыцаря — Вальтер фон Ортель. Говорят, он погиб где-то на востоке, во время одного из походов.

Я кивнул, медленно обходя доспех.

— Мне потребуется остаться здесь на ночь, — сказал я, поворачиваясь к менеджеру.

— Одному. И чтобы никто не поднимался на этот этаж после заката. Ни при каких обстоятельствах.

Он побледнел еще сильнее, но кивнул.

— Конечно. Я предупрежу охрану. Вам нужно какое-то дополнительное оборудование? Освещение?

— Ничего, — ответил я, — только тишина.

Когда он ушел, я остался один в длинном коридоре с рядами безмолвных доспехов и пристальным взглядом пустого забрала фон Ортеля. Я подошел ближе. Холодная сталь молчала. Но стоило мне провести пальцами по нагрудной кирасе, как узоры на моей правой руке взволнованно зашевелились, закрутились в тревожные спирали.

— Что-то здесь есть, — пробормотал я себе под нос.

Морриг с недовольным карканьем вспорхнул под потолок на одну из деревянных балок, чтобы было удобнее наблюдать.

Я закрыл глаза, позволив сознанию коснуться металла. И тут же на меня обрушился вихрь образов. Не крики, не слова, а чистый, нефильтрованный ужас. Женский испуганный вздох. И… гулкая, всепоглощающая пустота. Не злоба, не ненависть. Пустота, которая хочет заполниться.

Я резко отдернул руку, будто обжегся. Узоры на руке медленно успокаивались.

— Это не призрак, — сказал я себе тихо.

— Это что-то другое.

Ночью я остался в галерее один. Охрана, получившая строжайший приказ не беспокоить «специалиста по аномалиям», обходила этот этаж за километр. Я сидел на холодном каменном полу, прислонившись к стене напротив злополучного доспеха, и ждал. Мор дремал у меня на колене.

Тишина была абсолютной. Даже духи этого места, а их здесь должно было быть немало, затаились. И от этого было еще страшнее. Вскоре я услышал тихий, металлический лязг. Как будто кто-то внутри доспеха глубоко вздохнул и пошевелился.

Я открыл глаза. Доспех фон Ортеля стоял на своем месте. Но его правая рука, которая до этого была опущена вдоль тела, теперь была слегка согнута в локте. Положение пальцев на металлической перчатке изменилось, теперь они будто сжимали невидимую рукоять меча, а не расслабленно висели вдоль тела.