Он махнул лапой. Кокон из ветвей с тихим шелестом начал расплетаться. Из него вывалились шесть человек. Все в рваной, испачканной одежде, с дикими глазами. Николай, увидев меня, ахнул.

— Алекс?! Ты… как ты… мы видели… снежный человек! Он настоящий! Он нас…

— Замолчи, Николай, — сказал я без всякого выражения.

— Ни слова. Встали и пошли за мной. Не оглядываясь.

Хозяин наблюдал за нами, неподвижный, как старый древесный ствол. Когда они все шестеро подошли ко мне, я поклонился Хозяину. Я снял с кожаного шнура браслета одну из яшмовых бусин.

— Благодарю, Хозяин. Возьми плату за беспокойство. Бусина помнит тишину…

Я еще раз поклонился. И повернувшись стал подталкивать группу прочь, в сторону откуда я пришел.

— Сделка…, — пробухтел голос сзади.

Я не стал оборачиваться, лишь слегка кивнул. Мы шли молча, пока странный серебристый свет не сменился обычным лесным сумраком, а давление не ушло. Только тогда Николай выдохнул.

— Алекс… что это было?

— Ты был прав, — сказал я, глядя прямо перед собой.

— Это был снежный человек. И он очень не любит, когда за ним бегают. Считай, тебе крупно повезло. Обычно он не разговаривает. Просто… делает так, чтобы больше не бегали.

— Но он же… он же думал! Он с тобой говорил! Я видел и слышал!

— Галлюцинации, Коля. От болотного газа и электромагнитных аномалий зоны. Классика. Теперь у тебя есть личный опыт для твоего форума.

Мы вышли к лагерю, где нас ждал бледный Виталий. Дальше была рутина: оформление, объяснения для МЧС о том, что группа заблудилась, пережила нервный срыв и была найдена. Николай и его товарищи были в таком состоянии, что им поверили.

Перед отлетом в Москву я зашел к Николаю в больницу, куда их поместили на сутки для проверки. Он сидел на кровати, смотря в окно на пермское небо.

— Ты не сказал мне правды ни разу раньше, — сказал он тихо, не оборачиваясь.

— И не сказал сейчас. Но… спасибо. Что приехал.

— Больше не лезь туда, Коля. Не в Молёбку, не в другие такие места. Ищи свои аномалии в архивах и на фотографиях. Это безопаснее.

— А ты? — он наконец посмотрел на меня.

Его глаза были полны не прежнего фанатичного блеска, а усталой, взрослой печали.

— Ты ведь лезешь в них постоянно, да?

Я пожал плечами.

— Это моя работа. Инструктора по выживанию в нестандартных условиях.

Он усмехнулся, поняв, что правды он так и не добьется.

— Ладно. Как-нибудь… купи мне пива. Расскажешь хоть какую-нибудь байку.

— Обязательно, — пообещал я.

И в этот раз это не было ложью.

В самолете я смотрел на свою руку. Узоры успокоились. Я думал о Хозяине, о его обидчивом ворчании. О том, что мир полон не только угроз, но и таких вот одиноких, вечных сторожей, которых мы, люди, своим шумом и любопытством доводим до бешенства. И почему-то мне было не смешно. А немного грустно. Потому что я понимал и тех, и других. И был где-то посередине. Между шумным миром людей и вечной, обидчивой тишиной леса.

Иногда важные вопросы возникают по самому идиотскому поводу. Вот сейчас, например, я сижу в своем кабинете в здании МАБР и пялюсь на конверт из лаборатории. Тонкий и белый, не очень толстый. В нем, вероятно, лежит листок с цифрами и красивыми диаграммами, которые должны рассказать мне, кто я такой. Ну, в смысле, откуда мои предки «понаехали». А вокруг — тишина, нарушаемая только мерным постукиванием клавиатуры из соседнего кабинета, где Лида пишет отчет о нейтрализации полтергейста в хрущевке одного из спальных районов Москвы. Всего таких конвертов — несколько.

Все началось с пьяного разговора месяц назад. Вернее, не пьяного, а того состояния, которое наступает после ликвидации особенно противного случая. В тот раз мы изгоняли из больницы сущности, питающиеся детскими страхами. Устали. Мозги выжаты, а нервы звенят, как струны. И вот сидим мы в нашей комнате «психологической разгрузки»: диванчики, кофеварка, на стене — ироничный плакат «Чистим карму до блеска». Я, Лида, она слабая ведьма, Сергей, бывший физик, теперь специалист по магическим резонансам, и Витя — наш «технарь» по артефактам.

И речь зашла, само собой, о природе всего этого. О том, почему мы можем то, что можем.

— Вот серьезно, — сказал Витя, разглядывая свою кружку.

— Есть же генетическая предрасположенность к абсолютному слуху или, там, к синхронному плаванию. А к видению ауры или разговорам с духами? Ген шаманства. Аллель «бубен».

— Не смешно, — буркнула Лида, поправляя накинутый на плечи цветастый платок.

— У меня бабка была такой же. И прабабка. Все по женской линии. Как будто что-то передается.

— Мендель отдыхает, — фыркнул Сергей.

— Но если серьезно… Мы же сами до конца не понимаем, что такое магия на физическом уровне. Энергия? Информационное поле? А если это биохимия? Особый гормональный фон, который позволяет воспринимать иные слои реальности? Тогда да, это могло бы быть зашито в ДНК.

Я молча слушал. Дед говорил мне когда-то, давным-давно, когда я был маленьким и впервые увидел, как он общается с каким-то духом. Он сказал тогда, присев на корточки и глядя мне прямо в глаза своими прозрачными, как лед, глазами: «Внучек, мы с тобой — не совсем люди. Мы — мост. Мост между разными берегами. А мост — это и не берег, и не река. Он между и над ними». Я тогда не понял. Спросил: «А мама? Она мост?». Дед покачал головой. «Твоя мама на одном из берегов. Это ее доля».

Не совсем люди. Что это значит? Биологически? Или метафизически?

— А давайте сдадим! — внезапно оживился Витя.

— Эти тесты модные, «определи свою этническую принадлежность». Минимальный набор. Посмотрим, есть ли у нас общие «аномалии». Ради прикола!

— Ты серьезно? — удивилась Лида.

— А почему нет? Науки ради! Может, окажется, что у всех нас в ДНК есть общий маркер, условно «Х-хромосома магистра Йоды».

Мы посмеялись, но идея засела. Через неделю мы, как четверо идиотов, плевали в пробирки, чтобы отправить их в лабораторию. Отправили.

— У меня, я уверена, будет повышенный процент финно-угорских гаплогрупп. Бабка из-под Петрозаводска. Говорила, у них в роду были знахарки-ведающие, — с умным видом «предсказала» Лида.

Сергей тоже сделал предположение.

— У меня, скорее всего, сплошная солянка. Отец с Поволжья, мать из Беларуси. Никакой мистики, чистая статистика.

Витя заржал.

— А я, наверное, окажусь на два процента неандертальцем. Вот откуда сила воли артефакты смирять!

А меня они жестко «подкалывали».

— Ну, Алекс, — загадочно улыбалась Лида, — ты-то у нас самый загадочный. Сибирские корни, дед-шаман… У тебя там в генах может быть что угодно. От древних сарматов до… я не знаю… снежного человека с Молёбки!

Общий хохот… весело им.

— Да бросьте. Обычный русский мужик с Урала. С примесью монголоидной, наверное, как и у всех в тех краях, — ответил я.

— А узоры на руке? — не унимается Витя.

— Это ж не ДНК, это прям фенотип магический! Может, тебе придет результат: «На 45 % — Homo sapiens, на 30 % — дух огня, на 25 % — хохлома».

Я смеюсь вместе с ними, но внутри что-то сжимается. А что, если они правы? Не буквально, конечно. Но что, если в этих тестах проявится что-то… необъяснимое? Какая-нибудь редчайшая, нигде не описанная гаплогруппа? Или, наоборот, полная чистота, которая тоже будет выглядеть подозрительно?

Как-то раз, уже ближе к финалу ожидания, мы пили чай, и разговор снова свернул на тему.

— А вообще, люди ли мы? — вдруг спросил Сергей, глядя в темное окно, в котором отражались огни ночной Москвы.

— В биологическом смысле. Сердце бьется, легкие дышат. Но мы видим то, чего не видят другие. Взаимодействуем с тем, что наука не признает. Мы — аномалия для самого вида.

— Вид эволюционирует, — парировал Витя.

— Может, мы — следующий шаг. Или, наоборот, атавизм. Возврат к тому времени, когда все люди видели духов в каждом дереве.