Фабрика представляла собой современное одноэтажное здание с большими панорамными окнами. Внутри был просторный, прохладный зал-галерея с многочисленными витринами. В них под ярким светом софитов мерцали и переливались сотни золотых изделий: от массивных цепей до тончайших серег-паутинок. Воздух гудел от работы системы кондиционирования и приглушенных голосов экскурсоводов, водивших небольшие группы туристов.

Пока Илса с интересом разглядывала коллекцию «султанских орнаментов», я примерил несколько мужских браслетов. И именно в этот момент почувствовал нечто странное. На руке, под кожей, возник легкий, едва заметный зуд. Я взглянул на нее: узоры, до этого бывшие статичными, начали медленно, еле-еле видимо шевелиться. Это было настороженное беспокойство, а не предупреждение об опасности.

Я нахмурился и окинул зал внимательным взглядом. Ничего явно подозрительного: довольные туристы, улыбающиеся продавцы, сверкающие стеллажи. Но зуд не унимался. Более того, я начал понимать, что исходит он не от какого-то конкретного человека или предмета в витрине. Он словно витал в самом воздухе. Это был фоновый шум, очень старый и приглушенный.

Под предлогом интереса к производственному процессу я отклонился от основной группы и прошел в соседний цех, куда также водили экскурсантов. Это было большое помещение с печами для плавки, станками и вытяжками. И там, в углу, за защитным стеклом, как музейный экспонат, стоял один старый предмет.

Старинная изложница — каменная форма для выплавки ювелирных заготовок. Она была темно-серого цвета, с выщербленными краями. И по ее боковой поверхности были высечены символы. Я присмотрелся. Это были не просто геометрические узоры. Я не узнавал их точно, но их стиль, их начертание вызывали смутную память. Они напомнили мне знаки, которые иногда видишь на старых оберегах, связанных с металлургией. Знаки тех, кто в древности умел плавить не только металл. Бабушка Лукерья как-то вскользь упоминала о таких практиках — о плавильщиках, способных вытягивать и переплавлять самую суть, душу.

Рядом висела скромная табличка: «Исторический артефакт. Найден на территории фабрики во время строительства». Но я видел больше. Вокруг этого камня воздух слегка дрожал, как над асфальтом в знойный день. От него тянуло едва уловимым холодком и остывшим пеплом. И тогда до меня дошло: фабрика стояла на месте чего-то гораздо более древнего. На месте старой плавильни или кузницы.

И эта изложница была не обычным камнем. Она была якорем. Точкой, которая удерживала здесь то, что не должно было задерживаться. Духов тех, чьи жизни, чьи силы, чьи судьбы когда-то были «перемолоты» здесь, чтобы их энергию и сущность можно было впоследствии «вплавить» в металл и в украшения. Это была жестокая алхимия.

В этот момент ко мне подошла Илса. В руках она держала изящную золотую подвеску в виде полумесяца, в изгиб которого был вставлен крошечный, но яркий рубин.

— Нравится? — спросила она, протягивая ее мне.

— Да, — кивнул я, все еще не отрывая взгляда от изложницы.

— Нам придется задержаться здесь. Ненадолго.

Она тихо вздохнула. Она знала, что, когда я так говорю, наш отдых на время превращается в работу.

— Снова работа? — в ее голосе прозвучала легкая усталость.

— Не совсем, — я провел ладонью по правой руке, где узоры теперь двигались активнее.

— Скорее… требуется чистка. Здесь остались следы. Очень старая боль. Мне нужно связаться с местным отделением МАБР. Странно, что они не проверили это место, учитывая его историю и поток людей.

Я отошел в сторону и сделал звонок через наше фирменное приложение. Диалог с региональным офисом был кратким и предсказуемым. Да, они в курсе истории места, но считали его «неактивным». Поскольку мы уже на месте и «проявили чувствительность к «Остаточному Эмоциональному Эху», как это сухо обозначили в протоколе, работа поручалась нам. Они связались с руководством фабрики и обеспечили нам разрешение на вечерний доступ.

Основная экскурсия закончилась, туристы разъехались. Мы вернулись в отель, и я взял свой ритуальный бубен, аккуратно упакованный в чехол. Илса, конечно, забрала Мора. Мы вызвали такси и поехали обратно в Конаклы. Чтобы убить время до наступления темноты, мы поужинали в небольшом семейном ресторанчике, прогулялись по почти пустынному в этот час пляжу. Морриг с удовольствием копался клювом в мокром песке, выискивая ракушки.

Когда окончательно стемнело и огни на фабрике погасли, кроме дежурного освещения, мы вернулись к главному входу. Нас уже ждал ночной сторож, получивший указание от руководства. Он молча кивнул, впустил нас и удалился в свою будку, явно не желая знать подробностей.

Зал галереи в полумраке выглядел иначе. Мерцание золота в витринах сменилось тусклыми отсветами, отбрасываемыми аварийными лампами. Мы прошли в цех. Воздух вокруг камня него казался еще более густым.

Я подошел и прикоснулся ладонью к холодной, шершавой поверхности. В тот же миг узоры на моей руке вспыхнули жаром. И из глубины камня, сквозь толщу времени и гранит, донесся тихий, многоголосый стон. Это не был один голос. Это были десятки, если не сотни, слившихся в один тягучий, отчаянный шепот. Шепот полный боли, растерянности и тоски. Это были те самые духи, чьи жизни, мечты, страхи и сама сущность были когда-то насильственно извлечены и переплавлены в сияние золота. Они были потерянными, запертыми, раздробленными и неспособными двигаться дальше.

Морриг, до этого момента тихо сидевший на спинке стула, взлетел. Он описал в воздухе круг и опустился прямо на камень. Он расправил свои большие черные крылья, вытянул шею и издал низкое, протяжное, вибрирующее карканье. Этот звук, неестественный для человеческого уха, прорезал тишину цеха. Шепот из камня на мгновение затих, подавленный этой вибрацией.

Я начал говорить. Не заклинания Я произносил слова, которые когда-то слышал от своей бабушки, Лукерьи. Говорил о том, что всему приходит конец, что даже самая сильная боль когда-нибудь отпускает, что цепь, держащая их здесь, может быть разорвана, если всем вместе приложить усилия. Я говорил с ними о свободе, о высоком небе, в которое они смогут подняться, о шуме близкого моря, которое никому не принадлежит.

Илса, стоя рядом, тихо, почти шепотом, начала напевать старую гэльскую песню о возвращении домой, о долгой дороге и о свете в конце пути. Ее голос завораживал.

Я достал бубен. Кожа на моей правой руке пылала, резонируя со стонами, что исходили от камня. Я ударил по бубну ладонью и по цеху разнесся низкий, гулкий звук. Затем еще удар, и еще. Я не бил в ритме какого-то конкретного обряда. Я просто создавал вибрацию, волну, которая должна была расшатать эти древние оковы.

Морриг, стоя на камне, начал ритмично раскачиваться в такт ударам. Он больше не каркал, а издавал странные, булькающие звуки, словно говорил на древнем языке.

Шепот из жернова снова поднялся, но теперь в нем послышались нотки не только боли, но и надежды, и страха перед неизвестностью. Я продолжал говорить, обращаясь к ним уже не как к единой массе, а как к множеству отдельных судеб.

— Золото больше не держит вас, — говорил я, и удары бубна подчеркивали каждую фразу.

— Оно лежит в витринах. Оно свободно. Почему вы — нет?

Илса, закончив песню, подошла ближе. Она не прикасалась к камню, но протянула руку, и Мор перепорхнул с камня к ней. В тот же миг тончайшие, почти невидимые нити холодного света потянулись от каменной повверхности к ворону. Они обвивались вокруг его лап, словно струйки дыма, и Морриг встряхнулся, отбрасывая от себя эти нити. Они разлетелись и начали тускнеть, растворяясь в воздухе.

Изложница начала меняться. Ее серая поверхность стала светлеть. Шепот превратился в нарастающий гул, а затем в чистый, высокий звук, похожий на звон хрусталя. Он длился всего мгновение, а затем сменился абсолютной, оглушительной тишиной.

Дрожание воздуха вокруг камня исчезло. Давление, которое я чувствовал все это время, ушло. Узоры на моей руке успокоились, жар сменился приятным теплом. Камень теперь был просто камнем. Древним, молчаливым артефактом, а не якорем.