Первый удар бубна прозвучал глухо, будто я бил по вате. Второй — отозвался эхом в котловане. На третий удар... Заколка засветилась изнутри. Из нефритовых лотосов выползли тонкие зеленые нити, потянувшиеся к табличке. Воздух наполнился музыкой циня.

— Кто тревожит сон Юй Кин? — прошелестело рядом, и воздух наполнился ароматом жасмина.

Она материализовалась в клубах тумана — высокая, с лицом фарфоровой куклы, идеально симметричным и неподвижным. Ее наряд династии Мин переливался странными оттенками: при каждом движении шелк менял цвет от бледно-зеленого до кроваво-красного.

Но когда она повернулась, я увидел второе лицо на затылке — живое, искаженное гримасой вечной боли. Его губы шевелились, повторяя слова основного рта с опозданием в полсекунды, создавая жутковатое эхо.

— Зачем ты позвал? — ее голос звенел.

Ее пальцы, слишком длинные, с зелеными ногтями, попытались коснулись моего лица, но обережный круг не позволил. Она зашипела и отпрянула.

— Хочешь узнать о моей коллекции?

Она засмеялась. Звонко, пронзительно. За ее спиной в тумане проступили фигуры — десятки людей, большинство молодые девушки в старинных китайских одеждах, их лица сохранили выражения ужаса в момент смерти. Среди фигур я узнал и прораба — его улыбка была теперь вечной.

Мое сознание заполнили обрывки ее памяти, как куски разбитого китайского панно. Некоторые фрагменты отсутствовали, но картина была ясна.

Юй Кин была не просто наложницей — она происходила из рода шаманок с горы Эмэйшань. Когда Чхан Сень, наместник Чэнду, привез ее в свой дворец, он не подозревал, что она не простая женщина. Первые два года он боготворил только ее. Но когда он начал поглядывать на служанок и выбрал себе еще несколько наложниц, ее ревность вспыхнула с силой пожара в бамбуковой роще.

Однажды на рынке она увидела у мастера-ювелира нефритовую шпильку необычной работы — три лотоса, переплетенных так, что их стебли образовывали знак бесконечности. В тот же день Чхан Сень, все еще находящийся под чарами, подарил ей эту заколку.

Той же ночью Кин провела ритуал, и заколка стала орудием мести.

«Пхингдинг дэ шуэй, тхинг во хухуан

Ву гыэ йиньйинг йоу юэ шанг фэйсялай

Ды йи гыэ дуодзоу дэ ши син,

Ды ар гыэ дуодзоу дэ ши мэнг,

Ды сан гыэ дуодзоу дэ ши ай,

Ды сы гыэ дуодзоу дэ ши тхонгкху.

Ды ву гыэ суойоу тинг тхихуанчхэнг бинглэнг дыэ юйсыэ.

Шуюэ луо дзай тхайдие шанг, йоулинг бан дэ хуогуанг джао лянг даоджэ лу.

Шэй тхоу лыэ во дэ сингфу?

Дзай юэгуанг ся, во дэ даоли хэн дьендан

Джийоу ни кху лыэ, во цхайнэнг кхайши син дэ шэнгхуо.»

[ «Спокойная вода, я призываю тебя,

Пять теней приходят с луны.

Первая забирает сердце, вторая — сны,

Третья — любовь, четвертая — боль,

Пятая несет нефритовый покой.

Листья падают на ступени, призрачный огонь освещает путь,

Кто украл мою душу?

Под луной мой закон прост:

Твоими слезами я верну себе жизнь.»]

Когда она замечала интерес своего любовника к другой женщине, она старалась с ней подружится. Затем делала подарок — заговоренную нефритовую заколку.

— Этот нефрит из реки, где часто тонут красивые девушки, — шептала Кин, вытаскивая шпильку из черных волос очередной жертвы.

Все, кто пользовался заколкой, на третий день просыпались с нефритовыми ногтями. К вечеру их кожа становилась холодной, как речной камень. К утру — они превращалась в статую. Идеальную копию живого человека из полированного нефрита. Юй Кин расставляла их в своем тайном саду, создавая жутковатую галерею.

Не знаю, как она скрывала, куда исчезают девушки, и как прятала свою коллекцию в саду. Об этом она мне не поведала. Загадкой осталось и то, почему Чхан Сень далеко не сразу понял, что происходит. Но все же однажды он прозрел. Ужаснулся. Испугался. И подмешал в вино Кин яд. Он плакал, когда наблюдал, как умирает его любимая.

— Ты думал, это конец? — засмеялась умирающая шаманка.

Из ее рта выползла золотая дымка, принявшая форму рыбки.

— Моя душа перейдет в нефрит. И я буду возвращаться...

Наместник оказался мудрее, чем она предполагала. Он дотла сжег дом, в котором она жила вместе с ее трупом. Заколку закопал на пепелище, положив сверху зеркало Багуа. Но воры, рыскавшие среди руин, не боялись проклятых мест. Первым нашел артефакт Цзян-Воробей — карманник с золотыми руками. Он подарил шпильку своей любовнице...

Через неделю на базаре продавали новую диковинку — нефритовую статую.

Заколка путешествовала по Чэнду. Ее прятали в стене чайного дома. Закапывал во дворе тюрьмы ее начальник, потерявшим всю семью. Ее топили в колодце. Затем забыли в шкатулке под полом старинного дома. До того дня, когда экскаватор не сломал этот дом. А Юй Кин за столетие изголодалась.

И вот прораб улыбается в камеру, держа в руках находку.

— Я отпущу тебя, — сказал я, ощущая, как хохломской узор на моей руке пульсирует в такт ее дыханию.

Призрачная девушка застыла, ее второе лицо на затылке на мгновение замерло, перестав гримасничать.

— Ты совершила множество преступлений, но даже у таких, как ты, должен быть новый шанс на перерождение.

Не знаю, пожалел ли я ее потому что она была прекрасна, или потому что в глазах её второго лица читалась боль. Я провел обряд освобождения — «Речное прощение». Разорвал защитный круг ножом, освободив путь духам. Рассыпал по ветру смесь из лепестков хризантемы, соли и толченого нефрита. Прокричал заговор под ритм бубна.

Заколка на земле вздрогнула, как живая, и... потухла. Теперь это был просто изысканный артефакт династии Мин — прекрасный, но мертвый.

Я поднял ее, ощутив неожиданную тяжесть. Мастерство древнего ювелира действительно поражало. Каждый лепесток лотоса имел уникальную текстуру. В прожилках нефрита играл свет. На подвеске — два карпа, как символ супружеского счастья.

Ирония судьбы.

Я сдал артефакт китайским коллегам. Они бережно упаковали его в деревянную резную шкатулку с шелковой подушкой внутри. Скоро она заняла свое место в зале «Искусство Мин» музея провинции Сычуань. Рядом с ней табличка: «Нефритовая шпилька, XV век. Мастерская в Чэнду.» Там нет ни слова о превращенных в статуи девушках, о слезах наместника, когда он отравил любовь всей своей жизни, восторге и воплях воров, находивших артефакт в разные века. Некоторые истории не рассказывают широкому кругу людей.

Самолет взлетел, оставляя Чэнду под крылом. Я смотрел на облака, размышляя. Была ли Юй Кин счастлива? Ведь даже в своем безумии она (я проверил архивы): никогда не трогала детей, щадила женщин с детьми и тех, кто был с мужчинами по принуждению.

Я заснул под гул двигателей, и мне приснился необычно реалистичный сон. Передо мной раскинулся сад невероятной красоты, где персиковые деревья одновременно цвели весенними цветами и осыпались осенними листьями. В пруду с хрустально-чистой водой плавали карпы с рубиновыми глазами.

Юй Кин сидела под персиковым деревом. Вокруг нее в изящном танце кружились те самые девушки, живые, с румянцем на щеках и смехом. Одна из них протянула мне фарфоровую пиалу с чаем.

— Пей, — произнесла Кин, и в ее голосе не осталось и следа былой ненависти и горечи.

— Это не чаша забвения, а дар благодарности.

Я сделал глоток, и на языке расцвел вкус зеленого чая: чистый, свежий и немного колючий.

Когда она повернулась, я заметил перемены: второе лицо на затылке исчезло. Ее улыбка, впервые за все время нашей странной знакомства, была по-настоящему человеческой — теплой и немного грустной.

— Ты дал мне покой и надежду... — прошептала она, и ее слова растворились в мелодичном звоне колокольчиков, прежде чем я успел что-то ответить.

Резкий толчок шасси о бетонную полосу Шереметьево вернул меня в реальность. В ушах еще звенел тот загадочный звон, а в кармане куртки я неожиданно нашел резной нефритовый шарик. Идеально круглый, диаметром примерно пять сантиметров. Неизвестный мастер искусно поместил один резной шарик в другой, так что получилась китайская «матрешка». Вещица словно показывала: вот один смысл, а вот внутри другой тайный. Не все так просто в жизни… Камень был теплым, будто его только что держали в ладонях. Я точно помнил, что перед посадкой в самолет ничего не было.