— Они не просто выпивали. Они звали предков, — сказал я, — но открыли дверь не тем.

Я достал походный бубен — старый, обтянутый оленьей кожей, с выцветшими ленточками по ободу. Один из подарков деда. Первый удар прокатился по пабу гулом, заставив дрожать недопитые кружки на столах. Звук разлился по комнате, и тогда я увидел.

В уши влетели слова, будто их прошептали прямо в мозг. Голоса певших накануне все еще висели в воздухе, вплетенные в дым и запах эля.

«Where have you gone, oh shepherd boy?

Your sheep are lost in fog,

The wicked wolves have gone for them

And snatched away the flock.

But if on Samhain night you call their names

They'll hear and come back to the field to graze,

And so will others from beyond the…»

[ «Ой, где же ты, мой пастушок?

В туман ушли твои овцы,

А волки серые пришли

И унесли их за холмы...

Но если в ночь Самайна ты

Позовешь по именам их,

Они вернутся не одни —

Тех приведут, кто сами...»]

Песня обрывалась, как перерезанная нить. Они пели «о пастухах и волках», даже не понимая, что повторяют древнее заклинание вызова. Не метафору — инструкцию.

Я ударил в бубен второй раз — резко. И тогда из углов паба, из-под столов, даже из темных углов за стойкой выползли тени. Не призраки с человеческими лицами. Не предки.

Стадо.

Они двигались странной, прерывистой походкой, то сливаясь в единую массу, то распадаясь на отдельные фигуры. Их очертания дрожали, как воздух над костром. Иногда мелькали клочья шерсти, рогатые силуэты, слишком длинные пальцы, цепляющиеся за скамьи.

«Духи Самайна», — прошептал я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. «Не мертвые. Не фейри. Те, что живут в промежутке.»

Илса схватила меня за рукав. Ее ворон каркнул, расправив крылья.

— Что это?

— Они открыли дверь. И в нее поспешили войти «другие».

Эти существа — вечные скитальцы между мирами. Они не злые. Они голодные. Голодные до тепла человеческих воспоминаний, до прожитых лет, до снов, которые крадут, оставляя взамен седину и пустые глаза с отражением чужих костров.

Я сел на липкий от пива пол, поставил бубен между ног.

— Ты что делаешь? — голос Илсы дрожал. Ее ворон замер, настороженно наблюдая за теневым стадом, которое медленно окружало нас.

— Договариваюсь, — ответил я и ударил в бубен в третий раз.

Удар прозвучал как хлопок двери между мирами — тот самый резкий, окончательный звук, после которого уже нельзя вернуться назад. Я вошел в транс, но на этот раз все было иначе. Вместо привычной черноты передо мной развернулся странный пейзаж — будто я смотрел сквозь мутное стекло на мир, где все было сделано из дыма и теней. Воздух дрожал, как нагретый асфальт в зной, и сквозь эту дрожь проступали образы.

Старый пастух с посохом, покрытым рунами, вел свое призрачное стадо сквозь молочный туман. Овцы блеяли человеческими голосами, а их шерсть мерцала. Где-то в стороне дети с бледными лицами играли у костра, бросая в пламя не дрова, а собственные пальцы — те отрастали снова. Женщины в длинных серых одеждах сидели кружком, вытягивая из своих седых кос пряди и сплетали их в бесконечное полотно, которое тут же расползалось на клочья ветром. Этот мир жил по своим законам, бессмысленным с человеческой точки зрения.

Духи окружили меня плотным кольцом. Они не говорили — они блеяли, шептали на языке, которого никогда не существовало. Но я понимал.

— Они не виноваты, — сказал я, обращаясь к самому большому силуэту, в котором угадывались очертания рогатого пастуха.

— Они не знали, что поют заклинание.

Тени зашевелились. В воздухе запахло мокрой шерстью и золой.

— Возьмите мои сны за год вместо их лет, — предложил я.

— У меня их много, и они «вкусные». У шамана других не бывает. А у них — семьи, дети, недожитые жизни.

На мгновение воцарилась тишина. Потом самый большой силуэт шагнул вперед. Из тени протянулась рука — точнее, нечто, напоминающее руку, только с слишком длинными пальцами.

Оно коснулось моего лба. Боль была острой и быстрой, как укус зимнего ветра. В глазах потемнело, и я увидел — нет, почувствовал, как что-то уходит. Как будто кто-то выдергивает нити из клубка моих воспоминаний. Детские сны. Первая любовь. Страхи подростка. Все это утекало куда-то во тьму, а взамен...

Взамен я почувствовал их голод. Бесконечный, как шотландские туманы.

Они согласились. У меня в кармане появился клочок шерсти — серовато-белый, будто вырванный из старой овечьей шкуры. Мягкий, пахнущий овцой. Оберег.

Люди начали просыпаться, когда я уже сворачивал бубен. Они ничего не помнили — только странный сон про танцы у костра. Бармен проводил нас до двери, его лицо в утреннем свете казалось осунувшимся, постаревшим на десяток лет. Перед тем как мы вышли, он сунул мне в руку монету — потертую медяшку с почти стершимся профилем какого-то короля.

— Для мертвых, — пробормотал он, и его глаза на мгновение отразили тусклый свет так, будто в глубине зрачков тлели угольки.

— Чтобы не приставали по дороге.

Я обернулся, чтобы что-то сказать, но тяжелая дубовая дверь паба уже захлопнулась с глухим стуком, будто сама поспешила отгородиться от нас.

Самайн я отметил этой же ночью в Эдинбурге, в маленькой таверне у подножия замка, вместе с Илсой и ее вороном. Птица сидела на спинке моего стула и время от времени клевала меня в затылок, будто проверяя на прочность. Мы пили темный эль с привкусом патоки и вереска, а за окном ветер гнал по мостовой опавшие листья. Илса рассказывала шотландские байки о пропавших детях, которые возвращались домой через сто лет, не постарев ни на день, а я — московские истории о домовых, что крадут носки и требуют за них выкуп в виде печенья.

Когда часы пробили полночь, Илса неожиданно смахнула со стола крошки хлеба и положила на деревянную поверхность свою ладонь.

— Ну что, шаман, — сказала она, прищурив свои зеленые глаза, — может, продолжим праздник у меня? У меня как раз есть бутылка виски, которую подарил один фо-а из холодного шотландского озера. Говорит, от него мутит меньше, чем от обычного.

Ее ворон каркнул одобрительно и уронил мне на колено перо — черное, с синеватым отливом, будто выкрашенное в цвет самайнской ночи.

В Москву я возвращался через два дня — с легким похмельем, счастливой усталостью в мышцах и тем самым клочком шерсти в кармане. А еще — с необычным чувством легкости, будто кто-то действительно забрал мои старые сны, оставив место для новых.

И теперь, когда я закрываю глаза перед сном, я иногда чувствую, как что-то мягкое и теплое касается моей щеки. Лёгкое, почти невесомое маленькое существо сворачивается клубком у меня на груди и греется моим теплом. Оно не причиняет боли и дискомфорта, но иногда, в особенно тихие ночи, мне кажется, что я слышу тихое блеяние.

Оно безопасно для меня, оно смотрит мои сны со мной и охраняет мой сон. По-моему, я совершил неплохую сделку.

С тех пор мы с Илсой находимся в странном танце — то сближаясь, то отдаляясь. Раз в несколько месяцев наши маршруты случайно пересекаются — то в Берлине, где расследуем дело о оживших каменных горгульях, то в Праге, где ищем пропавшего алхимика.

Мы проводим вместе несколько жарких ночей, полных смеха, виски и магии, а потом снова расходимся — она в свой дождливый Эдинбург, я в вечно спешащую Москву.

Илса говорит, что не вынесет московских зим — слишком снежных, слишком долгих. Ей нужен запах моря и крики чаек под окнами. А я не могу представить себя среди этих узких улочек и вечного тумана, где даже днем фонари горят тусклым желтым светом.

— Когда-нибудь, — шепчет она мне на прощание, обнимая так крепко, будто пытается впечатать в память, — мы найдем город, который устроит нас обоих.

— Может, Стамбул? — предлагаю я.

— Или Вена, — смеется она.

Но пока мы оба знаем правду — ни один город не сможет удержать нас надолго. Мы — как те духи, что бродят между мирами, не принадлежа ни одному из них до конца.