— Одевайся, пора, — сказал дед.

Мы поднялись наверх. Я не стал будить Илсу, просто взял со стула заранее приготовленную одежду. Простые замшевые штаны темного цвета, простую рубаху из льна. Сверху — короткую меховую безрукавку. На ноги — замшевые высокие ботинки. Дед оделся почти так же, только его рубаха была поношенной, а на расшитой бусинами безрукавке кое-где виднелись старые латки.

Дед взял свой бубен. Он был большим, почти в полтора раза больше моего. Обод из упругой древесины кедра, обтянутый плотной кожей. На ней — выжженные, а частью нарисованными охрой знаки. Узор включал руны и карту миров: верхнего, среднего, нижнего, знаки духов-проводников, духов-хранителей. Бубен был тяжелым вовсе не от веса, а от силы, которая в нем дремала. Я взял свой. Он был существенно легче. Знаков на нем было не так много — только основные символы родовой силы, духов-хранителей и символы, которые дед нанес на него вчера вечером.

Морриг спланировал с подоконника и уселся мне на плечо. Его когти впились в мех безрукавки.

Мы вышли во двор. Дед, не оглядываясь, зашагал в обход дома, к задней калитке, ведущей прямо в лес. Я последовал за ним. Но перед самой калиткой я не удержался и обернулся. Посмотрел наверх, на окно нашей спальни.

Там, за стеклом, стояла Илса. Она уже проснулась. Створка окна была приоткрыта. Она смотрела на меня, ее лицо было бледным, глаза — огромными. Я увидел, как она судорожно, глубоко вздохнула, подняла руку и быстрым, отточенным движением начертила в воздухе перед собой знак. Что-то угловатое, с резкими линиями — обережный знак шотландских ведьм, защита и благословение в дорогу. Потом ее губы беззвучно сложились в слова: «Жду тебя…»

Я улыбнулся ей. Постарался, чтобы улыбка получилась уверенной, спокойной. Кивнул. И развернулся, чтобы войти в лес. Деревья сомкнулись за моей спиной, нас звало место силы.

Дед шел впереди неспешно, но уверенно. Он шел уверенно, по тропе, которую видел и чувствовал, а не пробился через чащу, как обычные люди. Я шел следом, стараясь ступать точно в его следы. Лес принимал нас. Молчаливый, внимательный. Я чувствовал, как за нами смыкаются ветви, как притихают птицы, как звери отступают в сторону, давая дорогу. Мы шли не одни. Вокруг, в полумраке между стволами, мелькали тени. Сопровождающие. Любопытствующие.

Мы миновали озеро. Сейчас, при дневном свете, оно казалось меньше и глубже. Вода была черной, бездонной. Я почувствовал, как из его глубины на нас устремился чей-то древний, холодный взгляд. Дух озера. Дед не остановился, лишь слегка склонил голову в сторону воды, отдавая дань уважения. Я сделал то же самое. Взгляд отступил, но ощущение наблюдения осталось.

Мы шли около часа. Солнце уже поднялось выше, пробивалось сквозь облака и голые ветви, отбрасывая на землю длинные, причудливые тени. И вот лес внезапно расступился перед поляной. Почти круглой формы, покрытая толстым, изумрудно-зеленым ковром мха. Мох был мягким, пружинистым под ногами, будто живой. По самому краю поляны, будто расставленные неведомой рукой, лежали огромные валуны, темные, поросшие лишайником. В самом центре — еще один камень, самый большой, плоский сверху, как стол. А вокруг него — три поменьше. В землю рядом с центральным камнем был воткнут шест. Толстый, крепкий, выше человеческого роста. Его украшали поблекшие от времени красные ленты, костяные и каменные подвески, пучки перьев, связки сухих трав и пушистые хвосты животных. Лисий, беличий, даже, как мне показалось, волчий. Это был образ Мирового Древа, столб, соединяющий миры.

Мы остановились у границы поляны, у самого края мшистого ковра. Дед оглянулся на меня, словно еще раз спрашивая: «Готов?» Затем шагнул на поляну и прошел к центральному камню. Я за ним. Он положил свой бубен на камень. Я последовал его примеру.

Дед повернулся ко мне. В его глазах не было ничего, кроме спокойствия и уверенности. Он шагнул ко мне, обнял. И как дед внука, и как один воин другого перед битвой. Я обнял его в ответ. Мы стояли так, может, минуту. Может, час. Время здесь, на поляне, уже текло иначе. Я понимал, что это прощание. Последнее, человеческое прощание. После него мы будем другими. Он — уходящим. Я — остающимся.

Дед отстранился. Его руки еще держали мои плечи. Он посмотрел мне в глаза, кивнул. Одним кивком сказав все: «Готов. Иди. Сядь».

Он показал на один из трех меньших камней, что стояли вокруг центрального. Я снял меховую безрукавку, аккуратно сложил ее и положил на свой камень. Потом сел на него сверху. Камень был холодным, но безрукавка смягчила холод и жесткость. Морриг, до этого молча сидевший на ветке одного из деревьев у поляны, взлетел и спикировал на верхушку шеста. Он устроился и замер, превратившись в черную, неподвижную статую с блестящими глазами.

Дед подошел к аккуратно сложенной пирамидке из сухих сучьев напротив камней. Он достал из кармана штанов обычную коробку спичек, чиркнул, поднес к сухой ветке. Огонь вспыхнул быстро, жадно, будто ждал этого момента. Дед раздул пламя, подложил еще веток. Костер разгорелся, запылал, наполняя поляну живым теплом и густым дымом.

Потом дед вернулся к центральному камню. Взглянул на меня. И сел на него. На свое место по праву. Он сидел прямо, положив руки на колени, и несколько секунд просто дышал. Глубоко, ровно. Затем он закрыл глаза. Запрокинул голову к небу. Его лицо обратилось вверх, к высоким облакам, к бесконечному куполу мира.

Он протянул руку, взял свой бубен. Поднял его. И ударил.

Это был удар по самой реальности. Глухой, низкий, вибрирующий гул, который разошелся по поляне, отразился от камней по краям и вернулся обратно, усиленный тихим эхом. Потом второй удар. Третий. Ритм родился сам собой — древний, первозданный, ритм сердца земли.

И дед запел.

Голос его был хрипловатым от возраста, но в нем была такая мощь, такая беспредельная глубина, что мне показалось, будто поет не человек, а сам лес, сама земля, само озеро. Он пел на языке, которого я давно выучил. Это был язык духов, язык ветра и воды, язык костра и камня.

Монотонный, неумолимый ритм бубна, вплетенн в шепот ветра в еще голых ветвях вторил его словам.

«Духи севера, духи юга,

Духи востока, духи запада!

Придите к огню, придите к кругу,

Услышьте голос старого шамана.

Я, седой как иней на скалах,

Я, чьи кости помнят холод зим,

Зову вас, могучие предки,

Сюда, где духи глядят глазами богов.»

Я сидел, завороженный, чувствуя, как с каждым ударом бубна, с каждым словом песни, мир вокруг начинает меняться. Воздух густел, становился тягучим, как мед. Краски выцветали. По краю поляны, из-за валунов, из леса пополз и стал подниматься туман. Ссерый, плотный, мерцающий изнутри бледными огнями. Он стелился по мху, закручиваясь воронками, медленно, но неотвратимо затягивая поляну в свое кольцо.

«Смотрите: стоит он, кровь моей крови,

Прямой как молодой кедр.

Его глаза уже видели духов,

Его сердце бьётся в ритме с лесом.»

Дед повернул голову в мою сторону, не открывая глаз. Его лицо было обращено ко мне, но я знал — он видит не меня. Он видит мою душу, мой дух, ту искру, что должна была сегодня разгореться в костер.

«Духи огня, духи воды,

Духи земли, духи воздуха —

Примите его, как приняли когда-то меня.

Дайте ему зрение, чтобы видеть незримое,

Дайте ему слух, чтобы слышать безмолвие.»

Ритм бубна участился. Дед бил в него теперь чаще, резче. Дым от костра, смешиваясь с туманом, закручивался в причудливые столбы. И в этом дыму, в этом тумане, начали проявляться фигуры.

Они выходили из леса, соскальзывали с валунов, поднимались из-под мха. Духи. Их было трудно разглядеть четко — они были сгустками света и тени, движения и цвета. Одни напоминали зверей: вот мелькнула тень с оленьими рогами, вот проползла змея, вот мелькнули горящие волчьи глаза. Другие были похожи на людей, но слишком высоких, слишком тонких, с лицами, скрытыми вуалью тумана. Третьи не имели формы вовсе — это были просто вихри энергии, искры, холодные или обжигающие.