Как тебе удаётся находить подход к каждому дракону? — это был его первый вопрос. Молчун писал его на листке аккуратным мелким почерком и смотрел теперь поверх журнала.

Я пожал плечами.

— А как тебе удаётся находить подход к разным людям, Молчун? К Грохоту так, к Костянику этак, ко мне по-третьему. С каждым по-своему. Слушаешь, смотришь, прикидываешь, чего человеку сейчас надо. С драконами то же самое. Слушаешь зверя, смотришь, ждёшь, пока он сам тебе подскажет, что ему сейчас нужно.

Молчун тогда задумался. Зацарапал пером по листу.

Ответ вроде ерундовый, простой, а с другой стороны не подкопаешься. Каждому человеку правда нужен свой подход, любой это знает. И если про драконов сказать то же самое, выходит почти как разрешение от ответа. Я и сказал.

А как ты конкретно к Каменному подход нашёл?

— Интуитивно, Молчун. Просто поставил себя на его место. Раненый зверь в клетке, вокруг толпа орёт. Что он чувствует? Что его сейчас будут добивать. А чего хочет? Чтобы хоть кто-то рядом не был угрозой. Я и постарался не быть угрозой. Дал ему время оценить, что я не такой, как остальные.

А этому учат как-то?

— Нет, — сказал я. — Этому не учат. Это пробуют. Ошибаются. Снова пробуют. Со временем что-то в руках остаётся.

Так и пошло. Вопрос, ответ, вопрос, ответ. На каждый я что-то ему говорил, и каждый ответ обтекал суть, как вода обтекает камень.

Что я пою? Я не пою. Гужу. Низко, из груди, без слов. Зачем? Чтобы зверь услышал ритм, синхронизировался по дыханию. Откуда взял? В племени слышал у стариков, у деда. Не помню, кто конкретно показывал, помню только, что в детстве звучало в гнездовых скалах, когда самки кладку грели.

Что делаю, если зверь сопротивляется? Ничего не делаю. Жду. Сопротивление это разговор. Зверь говорит «не сейчас». Я слышу и отступаю.

Как понимаю, что признал? По мелочи. Гребень опустил. Хвост перестал хлестать. Дыхание ровнее пошло. Глаз приоткрыл, когда я рядом.

На бумаге у Молчуна выходил длинный список. Слушай. Жди. Не отвечай на агрессию. Ставь себя на его место. Гуди из груди. Смотри в глаза, или если чувствуешь — не смотри в глаза.

И с каждым новым пунктом я видел, как у Молчуна на лице растёт это самое недоверие, потому что он понимал, чего на этом листке не хватает. Вернее того, чего никогда не будет в Клане, чтобы освоить то, что я предлагаю.

Уважения.

Если ты дрейка не уважаешь как живое и думающее существо, то можешь хоть из себя жилы тянуть, гудя из груди. Получишь только раздражение в зверином ухе.

Я смотрел на Молчуна и видел, что он это понимает.

— Молчун, — сказал я мягче. — Я по тебе вижу, что до тебя дошло. Все эти приёмы, что я тебе перечислил, они работают при одном условии. Если ты дракона уважаешь. Если ты его принимаешь как кого-то, с кем имеет смысл разговаривать. Без этого условия списки не сработают, ни один пункт.

Молчун кивнул. Медленно, потом ещё раз. Перо в руке замерло.

— И сам понимаешь, — продолжил я тише, — что в клане это условие не вырастишь. Здесь учат дракона видеть рабом. Чтобы перевернуть это, не методы менять надо. Голову менять надо. А голова у клана своя, и её Грохот тридцать лет под себя ставил.

Молчун смотрел на меня, в лице его что-то отпустило. Маска делового писца, которую он держал все интервью, сошла. Под маской был человек, который десять лет в одиночку писал рыжими чернилами «чудом», «чудом», «чудом».

— Молчун, — я наклонился вперёд, локтями на колени. — Ты послушай. То, о чём я сейчас скажу, это только тебе. Только для тебя одного. Ни в журнал, ни на отчёт, ни Пепельнику в зубы. Договорились?

Парень смотрел на меня и не моргал. Потом коротко кивнул.

— То, чего ты ищешь десять лет. Связь с диким взрослым. Партнёрство. Это возможно. Возможно по-настоящему. Я тебе это говорю не как красивое слово, я тебе это говорю как человек, который знает.

У него в глазах что-то дрогнуло.

— Но не здесь, Молчун. Здесь не получится. Здесь под боком Игла, которая по морде кнутом с ядом за один территориальный рык. Здесь Пепельник, который завтра придёт лично работать с Каменным. Здесь Грохот, у которого пятьдесят клеток и контракт с империей. Это не та земля, на которой такое растёт.

Я выдохнул.

— Но земля такая есть. Где-то. Может, мы её сами однажды найдём. Где зверя берут не кнутом, а потому что он сам подошёл. Где всадник и дракон не хозяин и инструмент, а двое, которые выбрали друг друга. Это возможно, Молчун. Я тебе говорю, что это возможно.

У него дёрнулась рука к шраму на горле. Пальцы коснулись бледной полосы и остановились. Глаза у Молчуна заблестели чем-то таким, что обычно держат под крышкой годами.

Я знал, что говорю опасные вещи. Я их и говорил опасно. Потому что если Молчун это сейчас понесёт наверх, прямо, дословно, что Падаль сказал — здесь невозможно, нужно идти куда-то ещё, то у меня под утро будут совсем другие разговоры в зале под казармами. И боюсь, в этот раз меня из зала свободным не выпустят.

Но я смотрел на него и видел, что не понесёт. Мне показалось что у этого человека десять лет внутри сидел вопрос «зачем я так живу», и я ему первый ответил, что все не зря.

Молчун кивнул широко, будто что-то в нём щёлкнуло и встало на место. И в первый раз за всё время, что я его знал, у него на лице было выражение, какое бывает у мальчишки, которому показали, что мир больше, чем казался.

— Ну так что, — сказал я ровнее, отстраняясь обратно к лежанке. — На все твои вопросы я ответил?

Он замер на секунду, оглядел свой список, перо в руке. Потом кивнул. Конкретно по-настоящему. Да, ответил.

Я улыбнулся. Он тоже улыбнулся, краешком губ, неумело.

И в этой неуклюжей улыбке у нас обоих было сказано больше, чем за весь час интервью.

Молчун дёрнулся. Показал на дверь, потом на себя, потом на журнал. Мне пора, меня ждут. Засуетился, поднялся резко, табурет под ним качнулся и едва не лёг на бок. Он его подхватил длинной рукой, поставил обратно. Зажал журнал и листки под мышкой. Глянул на меня ещё раз, открыл рот, будто хотел сказать что-то невозможное для немого, потом сжал губы.

Жест рукой. Я поговорю. С ними. Дальше пальцы у него запутались, и он не закончил.

— Иди, Молчун, — сказал я. — Иди. Увидимся на прогулке.

Он кивнул, толкнул плечом дверь и вышел. В комнату дунуло холодом и снежной пылью. Дверь захлопнулась сама.

Я остался сидеть.

Очаг трещал тихо, последний брикет догорал.

В голове крутилось одно. Я только что Молчуну в лицо сказал, что в клане это всё невозможно. Сказал прямо, без обходов. Если он сейчас идёт в зал под казармами, и у него хватит ровности повторить мои слова Пепельнику дословно в своем письме, то к обеду у меня будут не прогулки с Каменным, а Яма. И на этот раз без горячего камня от Молчуна, потому что Молчун будет стоять рядом с Пепельником.

Стоило ли так открываться?

Я перебрал в голове его лицо в момент, когда он кивал. Глаза. Руку у шрама. Тот щелчок внутри, который в нём услышал.

Стоило. Потому что один я тут не справлюсь. Потому что мне нужен союзник в этой игре. А лучший союзник здесь это тот, кого поставили сюда наблюдать за мной. Сломленного и верного Молчуна. Но так же я точно видел и другого Молчуна. Парня у которого в сердце все это время теплится большая мечта. О другом месте, о другой работе, о том, чего я сам жаждал больше всего.

Так, время.

Поднялся резко. Лежать и переваривать буду потом. Сейчас Костяник. Сейчас спорыш в дело, иначе на прогулке с Каменным под взглядом Пепельника я буду пустой как мешок.

Натянул накидку, застегнул ремешки у горла. Ссыпал тряпицу с корешками во внутренний карман, ножичек Жилки туда же, мглокамень отдельно в другой карман. Подошёл к очагу, ткнул кочергой в угли, разровнял, чтобы прогорело без искр. Накинул капюшон.

Толкнул дверь плечом и вышел в снег.

Костяник сделал, что обещал. Принял у меня тряпицу с корешками, разложил на чистой доске, оглядел каждый, отделил живые от слабых. Двух слабых отложил в сторону.