Если я буду работать с каждым драконом вот так, я с каждым буду устанавливать зачатки связи. А потом этих драконов будут забирать. Имперцы, караванщики, кто угодно. Один в неделю, по контракту. И каждый уйдёт, унося с собой кусок этой нити, а у меня внутри останется место, где она оборвалась.

На земле, в реабилитации, было проще. Зоопсихология, как я её всегда понимал, это ремесло. Вроде работы врача. Ты принимаешь зверя, помогаешь ему прийти в себя, подготавливаешь к новому дому или к выпуску. И отпускаешь. Связь есть, доверие есть, но это рабочая связь, профессиональная. Ты понимаешь её границы с первой минуты. Я двадцать лет работал в этих границах и умел их держать.

А здесь было по-другому.

Здесь не про помог и отпустил. Здесь про стал другом. Про что-то большее, чему у меня пока не было названия. На земле я мог бы подобрать что-то похожее. Ближайшее, наверное, любовь, только в другом смысле, не в человеческом. Что-то, что включается само, независимо от того, хочешь ты этого или не хочешь. Ощущение внутри, чёткое, опознаваемое, живущее своей жизнью.

Новое это для меня чувство. Я с ним ещё не разобрался.

Я перевесил длинную цепь обратно на кольцо. Снял её с ошейника, пристегнул короткую, клеточную. Ключ провернулся в замке тихо, без скрипа. Я вышел, прикрыл дверцу, закрыл на ключ снаружи. Подержал ладонь на холодном железе секунду. Потом развернулся.

Молчун стоял в паре шагов и ждал. Я протянул ему связку ключей. Парень принял, повесил на пояс.

— Думаю, на сегодня достаточно, — сказал я тихо.

Двинулся мимо него по проходу. Прошёл шагов пять, остановился и обернулся.

— Молчун. Я очень устал. Пойду прилягу.

Только сейчас, когда сказал это вслух, я и понял, как меня вымотало. Тело валилось. Ноги были чужие и ватные. Глаза слипались. Словно я не отработал со зверем, а сутки без сна таскал камни.

Молчун кивнул. Опустил голову, будто хотел согласиться и отпустить. Потом что-то вспомнил, вскинул глаза снова. Поднял руку, показал на меня, потом на себя, потом сложил ладони вместе и раскрыл, будто открывая свиток. Затем показал на свой рот и постучал пальцем по виску. Я понял без труда. Я зайду к тебе, когда ты дойдёшь до дома. Надо поговорить.

У парня, похоже, накопилось вопросов. После того, что он сейчас видел, они и не могли не накопиться.

Я устало кивнул.

— Хорошо, Молчун. Конечно. Заходи.

Развернулся и пошёл по проходу мимо ряда клеток. Мимо виверн, которые тихо сидели на полу и провожали меня взглядами, не издавая ни звука. Мимо клетки старика.

И тут что-то меня остановило.

Не сразу понял, что именно. Просто ноги встали сами. Зацепился взгляд. Старый дрейк лежал в той же позе, в какой я его оставил. Голова у прутьев, глаза закрыты. Абсолютно молча.

Я стоял и смотрел минуту, может, чуть дольше. Бока не ходили. Пара у ноздрей не было. Снежинки, упавшие ему на морду, не таяли.

Воздух перед глазами подёрнулся знакомой фиолетовой рябью. Система выдала то, что я и без неё уже понял.

[СКАНИРОВАНИЕ]

[Субъект: Дрейк — вид не идентифицирован (значительное истощение, старческие изменения)]

[Физическое состояние: остановка сердечной деятельности. Дыхание отсутствует. Температура тела: падение]

[Статус: МЁРТВ]

[Ориентировочное время смерти: 2–4 минуты назад]

Я всё ещё стоял перед клеткой, не в силах отвести взгляд. Системное сообщение висело в воздухе — знакомое дрожащее марево, перекрывавшее часть обзора. «Субъект: Дрейк — вид не идентифицирован… Статус: МЁРТВ». Я читал эти строки уже, наверное, в десятый раз, но смысл не двигался дальше глаз. Просто застыл где-то на поверхности, как полупрозрачная плёнка.

Старик умер тихо. Я видел это по его позе — он не бился в агонии, не цеплялся когтями за прутья. Просто лёг, положил морду на лапы и перестал дышать. И в самые последние мгновения, когда моя песня ещё гудела в каменном мешке загонов, я почувствовал от него что-то тёплое. Благодарность? Облегчение? Не знаю, как назвать. Но оно было — слабое, почти неосязаемое эхо, откликнувшееся на резонанс.

Резонанс… Слово само пришло в голову, и я вдруг понял то, что раньше только смутно ощущал. Есть некая энергия — общая для людей и драконов. Не магия в привычном смысле, а скорее поле, в котором мы существуем. И легенды матери Тилы говорили именно об этом: когда-то мы были одним целым, а потом мир треснул, и мы разделились, но связь осталась. Где-то глубоко, под слоями страха, боли и недоверия. И эта древняя песня, пришедшая из племён, откуда родом Аррен, каким-то образом пробуждает эту энергию. Настраивает человека и дракона на одну волну. На те мгновения, что длится вибрация, мы перестаём быть чужими. Разделение исчезает. Поэтому драконы успокаиваются. Поэтому и я сам успокаиваюсь, когда пою, как будто душа на секунду вспоминает, что когда-то у неё были крылья.

Но замер я не из-за смерти. И не из-за этого открытия.

Я замер, потому что вдруг увидел всё целиком. Огляделся, и мурашки пошли по спине. Клетки, ряды клеток, уходящие в серый сумрак зимы. Десятки зверей за ржавыми прутьями. Моя работа. То, чем я занимаюсь здесь, в этом лагере: делать их послушными без кнута. Впереди — огромное количество задач. К каждому дракону нужен подход. Одного приучить к человеческому присутствию, с другим договориться, третьему показать, что здесь безопасно. Потом — базовые команды, те самые, которые в меня уже вдолбили на тренировках. «Лежать», «ко мне», «стоять». А потом — просто отдать имперцам, караванщикам, кому угодно. Может быть, когда-нибудь это можно будет поставить на поток. Может быть. Но я сильно в этом сомневался.

Чтобы поставить на поток, нужно изменить сам подход. Выбить кнут из рук каждого Псаря, переучить всех, кто здесь командует. А до тех пор я буду делать это один. Ну, или почти один — с Молчуном. И пока я вожусь с одним Угольком, десятки других драконов будут ломаться кнутами. Забиваться в углы. Гаснуть. Клетки, клетки, клетки — без конца, и я здесь, в самом эпицентре этого ада. Стою, глажу дикого каменного и делаю вид, что всё под контролем.

Там, в прошлой жизни, я был специалистом по реабилитации — на меня молились в центре, я вытаскивал самых безнадёжных. Но здесь не центр. Здесь — ад укрощения. Самого жёсткого, самого грязного типа, какой только можно представить. И я нахожусь прямо посреди всего этого. Всё это время внутри меня что-то сопротивлялось, упиралось. Я убеждал себя, что должен это делать, ведь это то, что я умею, то, что я люблю больше всего на свете. Но этот мёртвый дрейк в клетке… И остальные… И люди с арбалетами на выступах…

Я вздохнул тяжело и длинно, выпуская из лёгких остатки напряжения. Мысли оборвались, не додумались до конца. Просто остановились и замерли.

Перед глазами встали картины — земли вне этих стен. Горные племена, о которых я знал только из обрывков памяти Аррена. Города Империи, белокаменные башни, которые я видел в купленных у Системы знаниях. Смутные, полустёртые образы из раннего детства носителя — высокие залы, запах лаванды, вкус мёда. А я здесь. Заперт в этой тюрьме-лагере. Переродился здесь. Для чего? Что от меня хочет эта Система? Чтобы я шаг за шагом, методично и мягко, делал послушным одного дракона за другим? Или за этим стоит что-то большее? Или всё это — часть какого-то плана, смысл которого я пока не могу понять?

Справа послышались шаги — тихие и осторожные, приминающие снег. Я повернул голову. Молчун остановился рядом и тоже глядел на мёртвого старика в клетке.

— Сообщишь? — спросил я не глядя, кивнув на решётку.

Молчун кивнул. Он продолжал смотреть на серую чешую, которая теперь не двигалась, не вздрагивала от вдохов, не отсвечивала даже тем скудным светом, что пробивался сверху. Смерть забрала из этого тела всё, оставив только пустую оболочку.

Я повернул голову и впервые, наверное, так близко и осознанно всмотрелся в лицо своего напарника. Обычно оно казалось мне просто маской — застывшим куском кожи с глубокими морщинами-шрамами, но сейчас, в этой тишине после песни, оно выглядело иначе. Пустым, да, но за этой пустотой скрывалась такая плотная, спрессованная годами боль, что её можно было потрогать руками. В сумерках загонов его черты стали чётче: острый, обветренный нос, тёмные круги под глазами, плотно сжатые губы, под которым застыл старый шрам.