— Слушай, — сказал я. — Да, есть один вопрос.

— Какой? Говори.

— Да даже не знаю, как подойти, чтобы ты ладно понял.

Костяник усмехнулся одной щекой.

— Ну тут уж как пойму, так пойму. Сам знаешь.

— Понимаю. — Я почесал щёку, изобразил неловкость. — Худо мне последнее время. Я ж с драконами без кнута работаю, ты в курсе. И там у нас в племени были… ну, штуки кой-какие. Племенные. Они помогают, только силу из нутра жрут. А дел невпроворот. Вот, в общем. У нас в племени для такого случая был тихий корень. Или, по-имперски, шаманка как-то иначе называла… спорыш-камень, кажется. Я сам толком не знаю, что это. Мне его только шаманка перед яйцами давала. Тогда хорошо помогало, силы прибавляло. Сейчас бы пригодилось. У тебя случаем нет такого?

Костяник замолчал. Лицо как-то переменилось, буднишная усмешка сошла. Мужчина поглядел на меня внимательнее, чем следовало бы за такой легко поданный вопрос.

— Тихий корень, говоришь.

— Ага. Он самый.

Костяник отвернулся. Прошёлся по лекарьской, медленно, переваливаясь. Я снова невольно посмотрел на Шило. Знатно его отделали. Лицо как тесто, в которое долго месили кулаком. Ублюдки.

Костяник дошёл до своего стола, постоял спиной ко мне. У меня в груди мелькнула наивная надежда, что сейчас он наклонится, выудит из-под стола глиняный горшочек и протянет: вот, бери, грызи на здоровье. Но я её сразу одёрнул. Лёгких путей в этом клане не бывает. Если что-то достаётся легко, потом за это платишь дорого.

Он обернулся ко мне.

— Говоришь, силу восстанавливать.

— Ну да. Вроде того, что я помню. Действует так как-то.

Старался говорить просто. Будто пацан из племени, который ничего толком не понимает и действует по наитию, потому что шаманка велела.

— А какую силу? — спросил Костяник негромко.

— Ну… в смысле? — я чуть нахмурился, изобразил недоумение.

Костяник медленно подошёл ближе. На лице уже не было ни усмешки, ни будничности — лишь цепкий взгляд, который щупал меня, как щупают кость на перелом.

— Ты меня за дурака-то не води, Падаль. Я ведь не из горных. Имперский я, сам знаешь. И книжек в своё время прочёл больше, чем ты мисок горечи выхлебал. Спорыш-камень всадники пьют. Связанные. У кого нить уже идёт от сердца к сердцу, и кому надо канал прочистить, когда выгорел. А ты у нас кто, напомни? Беспутный. Отверженный. Трижды скорлупа промолчала, на весь клан слух. Так зачем тебе, беспутному, спорыш-камень пить? А?

Я замолк. Постарался выдохнуть незаметно, но напряжение уже подкатило к горлу, и я понял, что дыхание выходит обрывисто.

Костяник стоял в двух шагах и смотрел.

Не глуп лекарь. Не глуп. Знал я это с первой встречи, но всё равно сунулся. Потому что больше идти не к кому было. Теперь нужно разбираться.

Костяник смотрел пристально, и в глазах у него всё-таки светилась едва различимая усмешка. Будто говорил ими: ну давай, Падаль, выкручивайся, поглядим, что ты там сообразишь.

Я понимал, что у меня сейчас одна тактика, и других нет. Стоять на своём твёрдо. Отыгрывать парня, которого в племени не особо посвящали в большие дела, а потом и вовсе отправили подальше. Я не великий всадник, а мясо, которое списали и отдали в Узду.

— Костяник, не знаю, чего ты там подозревать начал, но скажу как есть. Я не знаю, что такое спорыш-камень и кто его пьет. Что его всадникам дают, тоже не знал. У нас в племени была шаманка, давала его перед ритуалами. Я только и запомнил, что после него силы прибывали. И название запомнил, тихий корень. Вот и всё, что у меня есть.

Костяник молчал. Я выдохнул сквозь зубы и продолжил, стараясь говорить ровно, без надрыва.

— Сейчас мне худо. Навалилось всякого, от меня ждут чудес, а у меня внутри уже скребётся по дну. Я про этот корень и вспомнил, потому что больше ничего на ум не пришло. Пошёл к тебе без задней мысли, прямо. Сам посуди, будь оно секретное, стал бы я к тебе с этим соваться, зная, что могу проколоться?

Костяник отвернулся. Постоял молча, разглядывая стену, потом тяжело прошёл к табурету и опустился на него. Дерево скрипнуло под ним. Напряжение в плечах у меня чуть отпустило. По краю прошёл, кажется.

— Не знаю, Падаль. — Он почесал щёку короткопалой ладонью. — Может, и не пошёл бы. А может, и пошёл. Может, ты подумал, что Костяник простачок, отписывает горечь по первому требованию, и здесь тоже прокатит.

В глазах у него по-прежнему сидела усмешка.

— Нет, так я не думал, — сказал я. — Если у тебя ничего такого нет, ну, ладно. Просто и спросить больше не у кого.

Он покивал своим мыслям. Потом вытер пальцы о тряпку, висевшую у локтя.

— Слушай сюда. Если силы кончаются, я тебе могу кое-чего выдать. Но ты ведь сказал, что какими-то племенными штуками пользуешься. Правильно понял?

— Ну да. Пою драконам, чтобы успокоить. Думал поначалу, что просто песня. Вибрация такая, дед когда-то показывал. А как запел по-настоящему, так и почувствовал. Ноги ватные делаются, голова кружится. Сил не остаётся вообще. Хочется только дойти до своей хижины и завалиться на лежанку.

Костяник слушал, не перебивая.

— Так ведь не могу этого, сам посуди. Драконы. Купание каждый вечер, теперь ещё с Тенью хожу. Молчуну отчитываться надо.

Сказал и тут же про себя зацепился. Сегодня с отчётом-то и пронесло. Молчун, видать, был под таким впечатлением от работы у клетки, что просто забыл. Хорошо, что забыл. Один камень с плеч.

— В общем, я понял, Костяник. Нет так нет. Как-нибудь справлюсь. Ты Шило подлатай лучше, больно глядеть на парня.

Костяник усмехнулся в нос, повернулся к лежащему. Взял со стола что-то странное, похожее на тёмную губку, мокрую и плотную, очевидно живое или когда-то живое. Принялся осторожно прикладывать к гематомам, одну за другой. Шило едва шевельнулся, выдохнул сквозь разбитую губу.

— Ладно, не дрейфь, Падаль. — Костяник говорил, не глядя на меня. — По большому счёту спорыш-камень не то чтобы сверхредкость. Растёт и у нас на Хребте, если поискать. Где искать, я тебе не скажу, не моё дело. А вот приготовить, если корень принесут, приготовить смогу.

Он покосился на меня через плечо.

— Только учти, пацан. Я доложу наверх о том, о чём ты просил. Место мне моё дорого. Если что выйдет отсюда такое, что клану навредит, последствия будут не для тебя одного. Лекарьская у меня одна.

— Так конечно, Костяник. Я и сам могу наверху сказать, если понадобится. Они ведь и так знают, что я с племенными штуками работаю. Думаю, дадут добро. Чтобы силу мне подлатать, без неё работа встанет.

— Силу, говоришь.

Он опять отвернулся к Шило. Голос у него стал ровнее.

— Странно это всё, Падаль. Силу используешь, а яйцо тебя отвергло. Не вяжется. Сам понимаешь.

Я помолчал. Искал, что ответить, и не нашёл ничего лучше правды. Хотя бы наполовину.

— Понимаю, Костяник. Сам понимаю прекрасно.

Он кивнул сам себе. Будто ответ его удовлетворил. Хорошо, что не стал юлить. С этим лекарем юлить опаснее, чем с Иглой на узкой дорожке.

— Ладно. — Костяник смочил губку в плошке, отжал, снова приложил к скуле Шило. — Спорыш отыскать можно. Тебе нужно к Жилке. Знаешь его? Нет, не знаешь. Он у нас собиратель. Травы, корни, всё, что на Хребте растёт. Сидит на Среднем ярусе, за кожевенным навесом. Не пройдёшь, от его хижины тянет за версту разными запахами, как из бабкиного сундука. Сходи, познакомься. Скажешь, я просил подсобить. Подскажет, где искать. Может, у него в запасах что-то и завалялось. Они тут травы для всадников редко держат, нам ни к чему, но мало ли.

Он посмотрел на меня, потом махнул рукой. Иди, мол, не мозоль глаза.

Я улыбнулся искренне.

— Спасибо, Костяник.

Лекарь отвернулся к Шило и больше на меня не глядел. Я толкнул дверь и вышел из лекарьской.

Закутался в меховую плотнее, натянул капюшон. Снег сыпал крупный, валил уже сплошной стеной, и пока шёл к кожевенному навесу, плечи и грудь засыпало по новой. За навесом потянуло знакомым духом, который я раньше всё никак не мог распробовать, проходя мимо. Думал, дубильня. Оказалось, дубильня вперемешку с чем-то ещё. Едкое, травяное, с ноткой плесени и чего-то сладковатого, как подгнившее яблоко.