Шёл и прокручивал в голове разговор с Костяником. Вышло вроде неплохо. Если донесёт наверх, ну и пусть доносит. Юлить я не собирался. Скажу там то же, что сказал ему. Племя, шаманка, корень для сил. Аррен-отвергнутый, который помнит обрывками. Эту роль я ношу как тёплую накидку, и она пока меня греет.

Хижина у Жилки оказалась мелкой, едва выше моего роста. Крыша заметена так, что от снега остался только горбик. Из щели в кровле выходил тонкий дымок, и тот самый запах шёл оттуда же, разбавленный гарью.

Я постучал.

За дверью пошумело, потом она дёрнулась и отворилась. На пороге стоял низкий мужичок, мне до плеча. Жилистый, плечи широкие непропорционально росту, руки висели длинные. Лицо обветренное, кожа дублёная. Под носом редкие седые усы, два-три волоска торчали в стороны. Глаза серые, маленькие, прищуренные, и смотрели они так, будто я уже чем-то ему задолжал.

— Чего надо? — Голос у него вышел тонкий, почти бабий, но интонация такая, что если ляпну не то, мне сразу прилетит в челюсть, и мужик не побрезгует.

Меня это почему-то развеселило. Улыбку я задавил.

— Вечер добрый.

— Ну.

— Я от Костяника. Он направил.

— От этого беса. — Жилка пожевал ус. — Говори, чего надо.

Стоял в проёме плотно, и пускать меня внутрь явно не собирался. Снег ему садился на плечи, на седой ус, а ему хоть бы что.

— Спорыш-камень мне нужен. Или тихий корень, как его у нас наверху называли, откуда я родом. Костяник сказал, у вас может в запасах быть. Или хоть подскажете, как выглядит и где добыть.

Жилка постоял, пожевал губы. На меня глянул снизу вверх, оценивая.

— Нет у меня камня. Тебе он на кой?

Объяснять не хотелось, заново гонять ту же сказку про племя. Но деваться некуда. Я вкратце пересказал то же самое, что говорил Костянику. Шаманка, ритуалы, прибавляются силы. Сейчас силы кончаются, потому что работаю по-племенному.

Жилка слушал, переминаясь с ноги на ногу. Когда я договорил, поскрёб подбородок.

— Не слыхал никогда. чтоб племенной тут силу свою тянул. Если можешь драконов гудением успокаивать или чего ты там с ними мудришь, на кой тебя сюда заслали? Там таких в Узду не отдают, там таких на руках носят.

— Послушайте. Мне правда надо. Костяник сказал, сготовит, если корень принесу. Подскажите, есть у вас или нет, и где взять.

Жилка опустил взгляд в утоптанный снег у порога. Думал. Морщил нос, отчего ус дёргался.

За его спиной в глубине хижины послышались шаги. Лёгкие, не мужицкие. В проёме за спиной Жилки показалось лицо, и я не сразу поверил.

Тила стояла в тени, у косяка внутренней стены, держалась за него рукой. Тёмные волосы убраны назад, на плечах серая шерстяная накидка. Глаза тёмные, большие, и в них то самое тепло, которое я помнил. Кого-кого, а её я тут не ожидал увидеть. На душе сразу стало мягче, будто где-то под рёбрами кто-то подкинул угольков. Я кивнул ей и улыбнулся уже не задавливая. Следом сразу подумал: а она-то здесь как.

— Жилка, это Аррен, — сказала Тила тихо, певуче. — Я тебе про него говорила.

Жилка обернулся к ней через плечо. Посмотрел. Снова перевёл глаза на меня.

— Ну дурья ж моя голова. А какой ещё племенной у нас тут шастает. Это, значит, ты тот, что с дрейком возится. — Он покивал сам себе. — И с Тенью, стало быть, на Купание ходишь.

— И с Тенью тоже. — Почувствовал, как у меня самого внутри отпустило, разговор повернулся.

— Ну ты в дом-то зайди. Почитай весь уже снегом облеплен. Стоит, как сугроб с глазами.

Я кивнул и шагнул через порог. Жилка отступил, дал пройти. Когда я поравнялся с Тилой, она едва заметно улыбнулась мне, и я почувствовал её запах. Тёплый, чуть травяной, с тем самым оттенком, который у меня сразу поднял из памяти ту ночь. Её плечо под моей ладонью, тонкая линия бедра, голос с протяжной «а». Я выдохнул и отвёл глаза. Не время для романтических настроений.

Жилка прошёл вглубь, и я смог наконец оглядеть, где оказался.

Хижина была одной комнатой, но битком набитой. Под низким закопчённым потолком крест-накрест шли жерди, и на жердях висели пучки трав. Десятки пучков. Плотно, один к одному, так что между ними едва пробивался свет от очага. Травы тёмные, серые, бурые, кое-где жёлтые. Связанные верёвочкой за корни, развешанные корешками вверх. От них и шёл тот самый дух, который я ловил снаружи.

У задней стены тянулась полка из плохо тёсаных досок, и на ней стояли горшки. Глиняные, разные, от мелких пузатых до больших с притёртыми крышками. На каждом был выцарапан значок. Дальше, в углу, стоял низкий стол, заставленный посудой попроще. Каменная ступка, плошки с порошками, моток сухих корней, верёвки.

В другом углу, у очага, лежала охапка свежих корневищ. Чёрные, узловатые, ещё в земле. Видать, недавно принёс. Над очагом на крюке висел медный котелок, и из него шёл лёгкий пар. Жилка что-то варил, и от этого варева в избе стоял тот самый сладковато-плесневый дух, который я снаружи учуял.

У стены напротив очага лежала шкура, поверх неё сложено грубое одеяло. Жилое место. На стене над лежанкой висел длинный нож в ножнах из коры, и связка амулетов из мелких косточек. Рядом, прибитая прямо к камню стены, доска, и на ней мелом нацарапаны какие-то значки. Учётная, видно.

Тила стояла у внутренней стенки, держа в руках корзинку. В корзинке лежали мелкие тёмные ягоды, мокрые от снега.

Жилка подошёл к столу, прислонился к нему задом. Скрестил руки на груди и молчал, глядел на меня снизу вверх, не торопясь с разговором. Я бросил взгляд на Тилу, чуть нахмурился. Глазами спросил: ты-то здесь как.

Девушка шагнула вперёд, поставила корзинку с ягодами на край стола.

— Меня к Жилке поставили, Аррен. Второй день уже. — Голос у неё был тихий, певучий, как всегда. — Сама не ждала, благодать какая-то. А тут ты на пороге.

Я посмотрел на неё, не сразу сообразил.

— Ты собирателю помогаешь теперь?

— Учиться буду.

— Учиться, ишь ты. — Жилка крякнул, не разжимая рук на груди. — Это ещё поглядим, кто у кого подучится. Я в её годы корни от сорняков не отличал еще, а эта мне вчерашним днём принесла горлянку болиголов — редкость редкостная.

Тила опустила глаза, но улыбка у неё под уголками губ всё равно держалась. Жилка кряхтел, и в тоне слышалось, что доволен, что её ему поставили.

Значит, заметили её способности. Кто-то наверху приглядел. Поверить в это было трудно ещё вчера, а сегодня она стояла у внутренней стенки этой хижины, и пахло от неё травами, как от Жилки.

— Надо же, — сказал я.

Большего на язык не пришло.

Жилка переступил с ноги на ногу, отлепился от стола.

— Ладно, племенной. Спорыш-камень, говоришь. Здесь, на Хребте, его много, если знать, как искать. Только с ним есть одна закавыка, и закавыку эту без опыта не обойдёшь. У меня глаз набит за тридцать лет, а у тебя нет, и врать не буду, не натренируется он у тебя так скоро. — Он почесал ус. — Спорыш этот растёт, как мох, по трещинам в породе. Только мох вредный. Под камень маскируется так, что не отличишь, где порода, где трава. Идёшь, щупаешь руками, а он сидит у тебя под пальцами и помалкивает.

Жилка усмехнулся, будто отпустил шутку.

Я стоял и думал.

— Найти его можно, — продолжил он. — Если мглокамень с собой есть. Подсвечиваешь трещину, и спорыш на свету начинает играть. Цветом отдаёт, не как порода. Мутнеет, переливается. Тогда видно, где он. А без мглокамня только на ощупь. Все трещины перещупай, кожу сотри, окочеешься прежде, чем что найдёшь. Так что, парень, не свезло тебе сильно.

Я улыбку уже не прятал. Получалось плохо её прятать.

— Значит, мглокамень, — протянул я.

— Он самый, ага. Только откуда ты его возьмёшь. Камень этот во мгле глубоко добывают. Был бы, я бы тебя сам послал, и до вечера принёс бы корня на пять отваров.

— И вправду, — сказал я. — Был бы мглокамень.

— То-то и оно, — кивнул Жилка.

В кармане у меня под меховой накидкой лежал кусочек, который Тень мне отдал. Маленький, фиолетовый, тёплый на ощупь. Тень дал его как ключ к восточному карнизу, к Сухарю и Мгле. Никто в клане не должен знать, что у меня этот камень есть. Жилке точно не нужно знать. Костянику тоже.