— С Иглой у тебя что-то? — спросил я тише.

Парень замялся по-настоящему. Лицо дёрнулось, скула с синяком напряглась. Опустил взгляд под ноги, на утоптанный снег.

— Не лезь не в своё, — сказал жёстко. — Я тебя предупредил. Игла тебе жизни тут не даст. Хоть ты всех драконов в клетках одним словом присмиришь, не даст. Она фанатичка, ты понял? Отмороженная на всю голову. Ты вообще истории про неё слышал?

— Так, общее.

— Общее, — он усмехнулся коротко, без веселья. — Я тебе расскажу не общее. Когда ей было лет двадцать, она в этом клане ещё Крюком была. И была у неё пара. Парень из старших Псарей, любил её, говорят, как ненормальный. И вот этот парень один раз заступился за дрейка, которого Игла ломала. Сказал, мол, хватит, зверь и так уже не дышит. И она его за это ночью в клетку к этому самому дрейку посадила. Связанного. А утром пришла, отперла клетку и смотрела, как тот выползает. Дрейк ему руку откусил по локоть и половину лица снял. Парень выжил, потом сам себя во Мглу унёс. А она с тех пор и пошла наверх, через кости и кишки. Через двадцать лет вон где сидит. Железная Рука.

Гарь сплюнул в снег.

— И это ещё не самое весёлое. Кормчего прошлого помнишь? Хромого, до Митяя который был? А, погоди, тебя ж тут еще не было тогда. Ну в общем его не охота сожрала, как говорят. Его Игла сожрала. Он её пайки урезал на её драконов, мол, тратит много, а толку нет. Через неделю Кормчий сорвался со скалы возле Купания. Сам. При свидетелях. Только свидетели потом долго не могли вспомнить, кто рядом стоял. Все как один забыли.

Помолчал, потом добавил тише:

— А с Псарями она знаешь как? Молодых берёт. Тех, что только-только серьгу получили. Год при ней, два. Кто потом наверх идёт, кто во Мглу. По-разному. Но просто так уйти от неё ни один не уходил. Она их… ну.

Снова замялся, и я понял, что больше он не скажет — не сегодня и не мне.

Я молчал. И он молчал. Всё, что нужно, я уже понял.

Игла — Железная Рука. Он — Псарь, которого вчера ещё считал гордым. Парень из Тихого Огня, с дедом-укротителем, с памятью о выжженном клане. Видно, и его не хватило. Сломался, как ломаются крепкие на вид доски, у которых трещина внутри, а снаружи лак.

И страшно даже представлять, что эта тощая длинная баба делает с молодыми Псарями. А они не возразят. Она крепче, выше по рангу, у неё за спиной Грохот, Пепельник, Шея, вся эта пирамида, что прикрывает её привычки, потому что Игла даёт результат. Сломанные дрейки, отлаженный конвейер, имперские слитки в казну.

— Гарь, — начал я и чуть не сорвался про Мглу, про подъём, про то, что вся эта возня скоро может закончиться разом. Удержал язык. — Слушай.

Он поднял глаза. Взгляд мутный, тяжёлый. Себя ненавидящий.

— Чего?

Я молчал секунду. Хотелось сказать прямо. Что он Гарь, твою мать, что он крепкий и гордый, что надо бежать от неё и подальше. Только слова не подбирались — не те это были слова, чтобы их вот так бросить парню в лицо посреди улицы.

— Тебя всё это устраивает?

Гарь усмехнулся коротко.

— А какие у меня варианты, Падаль? Я уже не в бараке. Там были свои правила, тут другие. Вот и всё. И живёшь по ним. И ты живёшь по новым, не я один. Тебе сказали делать, ты делаешь, жилы из себя тянешь. Я ведь слышал, как ты с дрейком в загоне возишься, и так и этак. А его на прицел держат, в случае чего. И тебя на прицел, если у тебя ничего не выйдет. Стрелки же там не для красоты сидят.

Помолчал, сплюнул себе под ноги.

— Я тебе так скажу. Здесь в клане не любят тех, кто прыгает высоко. А если уж хочешь прыгнуть, как Игла, должен быть очень жестоким. Очень. Понял? А ты не такой, я видел. В бараке ты своё отстоял, не прогнулся, и за это тебя уважаю. Но барак закончился. Тут уже не про уважение. Тут про то, кто кого первый. Готовься жилы рвать, чтобы уцелеть. Готовься убивать, если понадобится. Драконов ломать, если прикажут. На твоём отношении к этим тварям далеко не уйдёшь. Не то это место. Возвращайся в племя своё, или куда хочешь, но не здесь оставайся. Я тебе это говорю, потому что ты нормальный пацан. Будь другой — смолчал бы.

Я выдохнул. Постоял, переваривая.

В общем-то, ничего нового он не сказал. Я и сам это знал последние недели всё яснее. Не то место. Но и идти пока некуда. Я здесь заперт в лагере, между скалой и Мглой, между контрактом и Иглой, и выкручиваться приходится так, как получается.

— Ясно. Спасибо, что сказал. И что предупредил. Только идти мне особо некуда, Гарь. Так что выкручиваюсь, как и ты.

— Почему ты отказался ломать виверну⁈

Голос подскочил. Он сам этого, кажется, не ожидал. Глаза вспыхнули, скула с синяком дёрнулась.

— Что тебе до этих тварей, а⁈ Мы их сотнями лет ломаем! Сотнями! А ты пришёл и строишь из себя кого? Спасителя зачуханного, а⁈

Я стоял и слушал. Видел, что он злится, и не чувствовал ни желания защищаться, ни обвинять в ответ. Просто слушал слова и то, что стояло за ними. А за ними стояло одно. Парень злился не на меня, а на себя — на свою беспомощность делать то, что хотел бы делать сам.

— Просто я по-другому не могу, — сказал честно. — Вот и всё. А жизнь штука такая, сегодня ты здесь, завтра там. Где это там, никто не знает. Пока что я здесь.

И сам себе невольно улыбнулся.

«Я здесь». Тень бы порадовался. Та же фраза, тот же смысл. Просто признание текущей точки, в которой стоишь. Без планов на будущее, без претензий к прошлому. Делаем то, что можем, с тем, что есть. И страха в этом признании уже сильно меньше.

Гарь смотрел на меня и, кажется, не узнавал. Гнев в глазах оседал, как пыль после удара. Он немного успокоился, я это видел по плечам, по тому, как разжались кулаки.

— Ладно. Я тебе всё сказал. Бывай.

Постоял ещё секунду, будто хотел что-то добавить, потом коротко кивнул и пошёл к своим, в сторону казарм.

Я бросил взгляд на Молчуна. Тот стоял у поворота, смотрел на нас. Лицо у него было напряжённое, брови сдвинуты, губы в одну тонкую линию. Молчун проводил Гарь взглядом, дождался, пока тот скроется за углом, и двинулся ко мне.

Молчун подошёл неторопливо, как всегда. Остановился рядом, глянул в сторону, куда ушёл Гарь, и вопросительно кивнул. Брови чуть приподняты, губы сжаты. Мол, чего хотел?

— Да ничего особенного, — я махнул рукой. — Знакомый по бараку. Первый раз поговорили с тех пор, как он серьгу получил, а я к тебе перешёл. Поздоровались.

Молчун кивнул, но взгляд задержался на мне чуть дольше, чем нужно. Проверял. Я это заметил и ничего не стал добавлять. Пусть думает что хочет.

С Молчуном вообще нужно держать ухо востро. Я ему доверял, да. Он спас мне жизнь в Яме, показал свой журнал, пустил в дом. Но доверие в Клане штука хрупкая, а Молчун жил здесь десять лет. Десять лет без права голоса, на птичьих правах между Руками и загонами. Человек с таким стажем мог быть настолько сломлен изнутри, что сам этого не замечал. Не предаст сознательно, нет. Просто однажды, когда придётся выбирать между мной и Кланом, выберет привычное. Потому что привычное безопасно. Потому что десять лет учили именно этому.

Я не мог себе позволить зависеть от одного человека. Ни от Молчуна, ни от Тилы, ни от Тени. Нужна своя опора. Уголёк. Сухарь. Связь. Круги закалки. Всё то, что принадлежит мне и что никто не отнимет, потому что оно внутри.

Хотя, конечно, без людей далеко не уедешь. Один в поле не воин, тем более в горах над бездной. Была ещё мысль, совсем сырая, на уровне ощущения: может, драконы и станут моей командой. Когда-нибудь. Стая, где я вожак, а они, стая, но это было настолько далеко и туманно, что думать об этом всерьёз казалось глупостью. Сначала выжить. Потом мечтать.

— Пойдём к загонам, — сказал Молчуну. — До прогулки ещё два часа, хочу посмотреть, как он сегодня.

Молчун кивнул, сунул руки в рукава и двинулся рядом. Мы пошли вниз по ступеням, мимо кожевенного навеса, мимо колодца, мимо кузни. Снег поскрипывал под ногами. Мороз щипал за уши, но в груди после утренней Горечи стоял привычный тяжёлый жар, и холод не забирался глубже кожи.