А сейчас — обратное. Зверь тёплый. Зверь отвечает. Под рукой бьётся чужое сердце и уже не чужое.

Я стоял на пороге. Чувствовал это всем существом.

Сейчас остановлюсь из-за страха. Только поэтому.

— Связь, — выдохнул я. — Связь.

По руке побежали искры. Тысячи мелких иголок, от ладони к запястью, от запястья к локтю, от локтя выше, к плечу, к ключице. Дышать стало тяжело. Воздух вязкий, плотный, будто не воздух, а вода.

[ИСКРА СВЯЗИ: 20% → 21%]

[КРИТИЧЕСКОЕ ПРЕВЫШЕНИЕ ПРОПУСКНОЙ СПОСОБНОСТИ]

[Поток превышает норму на 38%]

[НЕМЕДЛЕННО ПРЕРВАТЬ КОНТАКТ]

Страх ударил снизу, из живота, как ледяной ком. А если я сейчас умру. А если ошибся. А если разумное было правильным, а правильное было разумным, и я просто перепутал, и теперь меня нет.

Рука задрожала. Я попытался вдохнуть — сказать себе «я здесь», как учил Тень, но грудь не пустила. Дыхание встало совсем, будто кто-то положил ладонь на горло изнутри.

И белый свет накрыл меня тихо. Будто он всегда был, а я только сейчас заметил.

Не стало клетки. Не стало холода каменного пола под коленями. Не стало руки на чешуе. Был белый, ровный, без верха и низа.

Был звук, похожий на ветер, но это не ветер. Что-то длинное, тянущееся, как далёкое гудение тетивы.

Были полосы. Светлые, белёсые, они бежали мимо меня в разные стороны, как фары машин, снятые с длинной выдержкой. Тянулись, изгибались, уходили в никуда.

И движение. Я двигался или меня несло — по чему-то, что не имело ни длины, ни ширины. По бесконечному.

И в этом бесконечном было присутствие — кто-то рядом, такой же, как этот свет, но чуть плотнее. Тёплое пятно среди ровного.

— Аррен.

Голоса не было. Я понял, что это сказано — понял на том же уровне, на каком понимаешь, что под ногами земля. Но узнал сразу.

Дед.

Не мой. Аррена. Гром-Дед.

— Дед? — сказал я или подумал. Здесь это было одно.

— Ты здесь?

— Да. Я здесь. — Слова шли сами. — Только где здесь? Что это за место? Где в нём ты, где я?

Чувство, как улыбка, которой не видишь, но знашь, что она есть. Тёплая, удивлённая, недоверчивая.

— Ты здесь, — повторил он медленно. — Но как?

— Я не знаю. А что? Почему ты так говоришь?

Молчание. Долгое для этого места, где, кажется, времени и не было вовсе. Полосы продолжали бежать.

— Внук, — сказал он наконец, и в этом слове стояло столько, что я едва выдержал. — Сюда не приходит отвергнутый. Сюда нет тропы для того, в ком молчит дракон. Это не место для ног и не место для глаз. Это Тэр-Ашт. Поле резонанса. Тонкая ткань, по которой говорят сердца тех, кто связан, и сердца их зверей. Шаманы зовут его Ясной Степью, потому что здесь нет теней. Старые всадники зовут Длинным Дыханием, потому что здесь один вдох тянется через жизни. У имперцев есть слово, но оно мёртвое, я его не повторю.

Чувство было такое, будто он вспоминает вслух, для самого себя.

— Сюда входят те, у кого нить уже натянута. Кто слышит зверя своего, и зверь слышит его. Кому скорлупа открылась. — Пауза. — Тебе скорлупа не открылась, Аррен. Я стоял там, я видел. Три раза тишина. Я провожал тебя за камень предков и думал, что никогда не увижу тебя по эту сторону крыла.

Я молчал, не зная, что сказать.

— Но ты здесь, — сказал дед. — И ты не один. С тобой кто-то идёт. Я чувствую двоих в одном.

Полосы вокруг побежали быстрее.

Уважаемые читатели, благодарю вас за отзывы. Рад слышать что нравится, а так же принял к сведению ваши замечания по поводу спорных моментов. Сегодня было 2 главы, как вы заметили. Решил дать вам их перед объявлением о смене графика выкладки. Теперь книга будет публиковаться 5/2, Пнд-Пт. Это сделано для того, чтобы я мог восстанавливаться и не терять вкус к истории. Спасибо, что читаете. Завтра будет выходной и далее буду придерживаться озвученного графика.

Гром-Дед сидел в Чашe Молчания, на южном уступе родовой скалы, куда уходили старики племени Чёрного Когтя, когда хотели говорить с теми, кого больше нет. Чаша была вытесана в камне ещё во времена прадедов: круглое углубление в гранитном выступе, обложенное по краю чёрными лишайниками, с одним-единственным плоским камнем посередине. Старики называли это место Сонным Очагом. Молодые туда не ходили. Молодым там нечего было делать.

Дед сидел уже долго. Он не считал ни вдохи, ни удары сердца. Снаружи, где-то за гранитной кромкой, гулял ветер, тёр снежной крупой по лишайникам. Здесь, в Чаше, ветер не было слышно. Здесь вообще ничего не было слышно, кроме того, что приходило изнутри.

Он закрыл глаза, и тверди не стало.

Тэр-Ашт раскрылся вокруг него так, как раскрывается перед уставшим путником давно знакомая дорога. Белый ровный свет без верха и без низа. Полосы, бегущие в разные стороны и сходящиеся где-то за пределом. Гул, тянущийся длинно, как одно бесконечное дыхание. Дед знал это дыхание. Знал каждый его поворот.

В последние месяцы он приходил сюда чаще, чем оставался на тверди. Племя, может, и замечало. Может, и нет. Старейшины вообще-то имеют право уходить надолго в свои Чаши. Никто не спрашивает, зачем старик сидит на камне с закрытыми глазами третий день.

А спрашивать было нечего. На тверди дед потерял слишком много, чтобы хотеть туда возвращаться.

Сначала ушёл Хан-Рах. Его дракон. Его длинная нить, его второе сердце, его крыло. Старый багряный, с которым они вместе прошли полвека. Хан-Рах умер тихо, в гнезде, утром, когда роса ещё не сошла с камней. Дед держал ладонь на его морде, и нить медленно истончалась под пальцами, как тонкая шерстяная пряжа, которую кто-то невидимый сматывал в клубок. А потом нити не стало, и дед понял, что половины его теперь нет.

Он не плакал. Старики не плачут о драконах. Старики идут в Чашу и говорят с ними дальше, потому что Тэр-Ашт не знает разницы между живым и ушедшим. Здесь Хан-Рах был такой же, каким был всегда: тёплое плотное пятно с краснотой по краям, с ленивой насмешкой, с привычкой подталкивать деда мордой в плечо, когда тот слишком долго молчал.

Здесь они снова летали. Здесь язык дракона становился человеческим, а человеческий язык становился крылом. Здесь не было разницы. Здесь дед впервые понял, о чём говорили самые старые сказания: люди и драконы были одно. Сейчас, в Тэр-Ашт, дед помнил это телом, а не умом.

Потом ушёл Аррен.

Не ушёл вернее, а был отправлен. По старому обычаю, по молчаливому согласию старейшин, отцом-имперцем, самим дедом. Три скорлупы промолчали. Три. Такого позора в роду Громовых не помнили. И дед сам, своими руками, проводил мальчика за камень предков и сказал ему то, что положено говорить. Что в нём молчит дракон. Что путь всадника закрыт. Что теперь его дорога другая.

И стыд лёг на деда так же тяжело, как лёг на отца. Тяжелее, может. Потому что отец был далеко, при имперском дворе, на своём владыке, в славе. А дед был здесь, на тверди племени, и каждое утро видел камень предков, и каждое утро вспоминал, как мальчик шёл за этот камень с прямой спиной, не оглядываясь.

Гордым был. До последнего шага гордым.

После этого дед стал приходить в Чашу почти каждый день. И сидел дольше. И возвращался обратно медленнее. И всё чаще ловил себя на мысли, что возвращаться, в общем-то, незачем. Племя справится. Сын в имперской столице, на своём пути. Внук в Клане, где из таких, как он, делают то, что делают. Хан-Рах ждёт здесь.

Дед уже знал, что в одну из ночей просто не вернётся. Что найдёт нить, по которой ушёл его дракон, и пойдёт по ней, и тверди под ним больше не будет. Старики так уходят. Об этом не говорят, но все знают.

Он почти решил, что уйдёт до конца зимы.

И сегодня снова сидел в Чаше, среди белого света, и блуждал по знакомым полосам, и слушал длинное дыхание, думал, что Хан-Рах где-то близко, надо только настроить ухо.

И тут он почувствовал чужого.

Не Хан-Раха и не предка. Не одну из тех старых нитей, по которым иногда приходили старейшины, ушедшие до него. Молодой, с двойным сердцебиением. С двойным. Дед нахмурился телом, которого здесь не было.