«Как договаривались, нужно собрать отчёт по твоим методам. Чтобы я понял сам, и чтобы в клане могли применять. Это важно. Прилагаю первый список вопросов.»

Третий листок подал следом, не дожидаясь, пока я попрошу.

Этот длиннее. Густо исписанный с обеих сторон, мелким почерком, с разбивкой на пункты. Я пробежал глазами по верхушкам.

«Как ты находишь подход к разным дрейкам?»

«Как определяешь, что зверь готов к команде, а что ещё нет?»

«Что именно ты поешь? Откуда ты этому научился?»

«Когда зверь сопротивляется, что ты делаешь?»

«Как ты понимаешь, что зверь тебя признал?»

«Что ты делаешь, если зверь причинил включает агрессию?»

И дальше, дальше. Двадцать или больше вопросов. Я не дочитал, поднял глаза на Молчуна.

Парень смотрел спокойно. Вопросов много. Ответить на них, что бы не выдать себя почти нереально.

У меня внутри стояло одно. Я в некоторой степени в жопе.

Мальчишка опасен.

Слово это в зале Рук уже никто вслух не произносил, но висело оно над столом плотно, как дым от факелов под низким сводом. Пепельник сказал его раз, в самом начале, спокойно и буднично, как сказал бы про прохудившуюся крышу или нехватку соли в кладовых. И с того момента слово сидело занозой в голове у каждого, кто сидел за столом.

Сегодня к совещанию Железных Рук позвали и Ржавую Иглу.

В прошлый раз её не звали. Тогда речь шла о методах работы с этим Падалью, а саму Иглу как раз отстранили от его дрейка после удара кнутом по морде. Не дело, когда обсуждают человека при том, кто к нему руку приложил. Сегодня вопрос стоял другой.

Игла сидела сбоку, чуть в стороне от Бычьей Шеи, и пальцы у неё перебирали чётки из мелких костей. Звякали тихонько. Лицо держала ровно, но у губ играла тонкая складка, и Пепельник её прекрасно видел.

Сам он стоял у стола. Когда говоришь о важном, лучше стоять, чтобы было видно хорошо глаза других и того кто говорит.

— Я повторю, чтобы все услышали правильно, — сказал он негромко. — Я не боюсь, что мы поменяем методы. Я не боюсь, что у нас завтра появится новая школа. Без кнута клан не работает, и я двадцать лет в этом уверен. Дело не в методах.

Грохот сидел в большом кресле во главе стола. Большим пальцем постукивал по подлокотнику. Слушал, не перебивал.

— Дело в самом мальчишке. Он не наш.

Бычья Шея фыркнул в усы, но смолчал. Пепельник на него глянул и продолжил.

— Я видел, как он работает. Видел дважды, своими глазами. Первый раз, когда у нас весь ярус взвыл. Драконы по клеткам колотились, гребни вздыбились, ор стоял такой, что в зубах ныло. Я сам там был с арбалетчиками. И тут этот вот… парень опускается на снег и начинает гудеть. Что-то своё, низом, из груди и ярус замолкает по одному, как свечи задувают. Я стоял на уступе и не верил тому, что вижу.

Бычья Шея кивнул, словно сам там был, но его не было.

— Второй раз, на выгуле. Каменный шёл за ним, как телок за маткой. Слушался с полуслова, с полужеста без кнута или крюка. Дрейк, которого я лично три дня назад в клетку загонял с цепями, теперь ложится по его слову.

Игла фыркнула коротко. Чётки звякнули резче.

— Игла, — Пепельник повернул к ней голову. — Ты дослушай. Я к тебе клонюсь, не от тебя.

Она прикусила усмешку и кивнула.

— Так вот. Я долго думал, что это за метод. Что он там за хитрость такую знает, какую мы не знаем. И знаете, к чему пришёл? К тому, что метода нет. Нет, повторяю, методики, которую мы могли бы записать на доске и обучить по ней Псарей. Он работает с каждым зверем отдельно. Не по правилу, а по нюху — точно говорю. Сегодня одному в нос дохнул, завтра другому камень подсунул, послезавтра с третьим лёг рядом и молчит час. И каждый зверь ему отвечает.

Грохот перестал стучать пальцем. Поднял здоровый глаз на Пепельника.

— Дальше говори.

— Дальше так. У нас в библиотеке наверху, у писца, лежит свиток. Старый, имперский, я в нём в молодости копался. Про всадников Первой Империи. Там в одном месте описано, что были такие люди, которые могли вязать связь не с вылупком, а со взрослым диким. Глубокую связь. Не одну. По две, по три и больше. Их называли Владыками Стай. Я тогда читал и думал, что байки. Сказка для имперских аристократов, чтобы себя возвышать. А теперь стою и думаю, а что если не байки.

В зале стало тише. Бычья Шея даже дышать стал ровнее.

— Сейчас, по нашим временам, никто такого не делает. При дворе есть Повелители, есть один Владыка Стай, я о нём слышал, северный. Но связь все они выстраивают с тем, кого с яйца растили. С диким взрослым никто не работает. И вот появляется у нас в клане парень, которому шестнадцать лет, у которого скорлупа трижды промолчала, и который делает то, чего во всей империи никто не делает.

— Глупость, — сказала Игла сипло и негромко, но услышали кажется все. — Глупост-сь. Будь у мальч-чиш-шки такое в крови, его бы при дворе с-сейчас в шелках держали. А не у нас-с в дерьме у Мглы.

— Может, и держали бы, — кивнул Пепельник. — Если бы при дворе знали. Кто там знает, что у нас в загонах творится? Скорлупа промолчала, отец сплавил, мы получили червя. Никто наверху не смотрит. И вот теперь у нас в руках сидит то, чего у двора нет.

Грохот молчал. Только большой палец снова застучал по дереву, медленнее прежнего.

Пепельник отошёл от стола на шаг, заходил вдоль скамьи. Руки сцеплены за спиной.

— А теперь о главном. Сломанный дракон послушается кого угодно. Любого червя в серой рубахе, если червь сам со страху не обделается. Сломанный пуст, ему всё равно. Его дрейк не пустой. Каменный за ним идёт не потому, что согнули. Идёт, потому что выбрал. И вот это, господа Руки, я и называю опасным.

Он остановился. Посмотрел на Грохота прямо.

— Представьте на минуту. Два дрейка. Три. Виверны, какие у Молчуна по углам сидят, тоже. И все они слушают одного человека. Не нас, а его. А этот человек у нас на побегушках, червь вчерашний, без долга перед кланом, без крови, без ничего. Что его держит здесь? Дом? Накидка? Сделка с имперцами? Сегодня держит, а завтра он решит, что хватит и уйдёт. И уведёт с собой то, что мы кормили, лечили, ломали, объезжали. А если не уйдёт, а ударит, тоже не легче. Кнутодержателя завалит, Псаря порвёт, до Главы дойдёт.

Бычья Шея крякнул и переложил тяжёлые ладони на колени. Молчал.

— Игла, — сказал Пепельник, не глядя на неё. — Я знаю, ты сидишь и радуешься. Я не за тебя. Я за клан. Послушай дальше.

Игла промолчала. Только чётки тише пошли.

— Молчун сейчас сидит и пишет отчёт. Я ему дал задание собрать всё, что парень делает, по пунктам. Может, в этом отчёте я найду, чем мы можем разжиться. Какие-то приёмы пристёгнем к нашему делу, усилим то, что у нас и так работает. На голос его особый я бы поглядел внимательнее, на жесты эти. Но рассчитывать, что мы переймём его подход целиком и поставим на поток, я бы не стал. Это работа с каждым зверем отдельно. Один человек, один дрейк и какая-то своя возня. У нас в клане пятьдесят клеток в загонах. Так не работают.

Он снова подошёл к столу. Положил обе ладони на тёмные доски.

— Поэтому моё предложение такое. Снять с него работу с дрейками как можно скорее. Сделку с имперцами не рвать, имперцы нам нужны, но дрейков для них пусть готовит Молчун с другими Кнутодержателями, по обычной нашей схеме — с Имперцами отдельно вопрос решить. Падаль посадить отдельно. Дом оставить, в Яму не сажать, чтобы не озлобить раньше времени. Кормить, поить. Молчун с ним говорит, записывает, вытягивает всё что можно. Каждое слово, каждый жест. Что не отдаёт по доброй воле, выбьем по-другому.

Игла впервые за весь разговор улыбнулась по-настоящему.

Пепельник замолчал. Перевёл дыхание.

Грохот сидел и постукивал пальцем. Один глаз прикрыт был, второй смотрел в стол. Лицо ровное, как валун. По нему не прочитать.

Игла сидела прямо, спина натянута. Чётки опустила на колени. У неё было лицо человека, который только что выиграл, и боится спугнуть.