Развернулся, пошёл назад. Сухарь успокоился, как только я оказался рядом. Перестал кричать, только тихонько цокнул и потёрся плечом о моё бедро.

Окно мигнуло.

[Закалённый. 1 круг — «Первый вдох»]

[Прогресс закалки: +0.6%]

[Адаптация лёгких: 87% → 88%]

[Особый маркер: совместное погружение с теневым подвидом — стабилизация резонансного фона]

Ещё несколько минут постоял в пелене дыша ровно. Потом стало тяжелее, гул в груди начал давить, и я понял, что пора. Выбрался обратно на уступ. Сухарь выбрался следом, отряхнулся всем телом, как пёс после купания, и с морды у него полетели лиловые брызги.

Пошли назад к пещере.

В голове крутилось одно. Сухарь останется один, а сюда уже приходил мглорождённый. Один раз пришёл, второй раз дорогу знает. Что зверёк сделает, если Репей вернётся, и меня рядом не будет, и мглокамня тоже. Зашипит, забьётся в угол. А дальше что.

Думать об этом не хотелось, но и не думать не получалось.

В пещере Сухарь сразу заковылял к своему уступу, забрался на подстилку из сухой травы. Лёг, вытянул шею. Глаз приоткрыт, дышит глубже обычного. Видно, что купание ему пошло на пользу.

Я подошёл, опустился на корточки рядом. Помедлил. Потом протянул руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулся чешуи там где проходила линия слухового канала. В свете от мглокамня видел, как кожа моего пальца по контрасту стала очень бледной рядом с угольной матовостью.

Сухарь чуть поджался — почувствовал, как он напрягся под рукой. Пробежал по лопаткам короткий волной мышечный спазм. Не хочет, спать наверное уже хочет а я тут лезу.

Убрал руку.

— Понял, малой. Понял. Не до телячьих нежностей сейчас.

Зверёк глянул на меня одним глазом и моргнул устало.

Я сел на пол, привалился к стене. Посмотрел на него. Маленький, угольный, с порванной перепонкой и хромой лапой.

— Жалко тебя оставлять, малыш, — сказал тихо. — Только ничего не поделаешь. Завтра ещё раз приду.

Сухарь засопел глубоко и ровно. Глаза закрылись. Не до меня ему было, у него внутри сейчас шла работа, та самая, на которую корень и купание потрачены. Регенерация требует сна, я это знал и по своим, и по чужим зверям.

Постоял у уступа ещё с минуту. Потом подобрал мглокамень и пошёл к выходу.

Вышел на карниз. Накинул капюшон, плотнее запахнул накидку. Пошёл назад тем же путём, каким пришёл.

Ночь прошла тихо. Я проснулся от того, что в окно сочился серый свет, а в груди стояла та лёгкость, которая бывает после сна без снов. Спал, как камень. Не помню, был ли стук в дверь, не помню, чтобы кто-то ходил под окном. Тихо.

Сел на лежанке, провёл ладонями по лицу. Холодно в доме. Брикеты в очаге прогорели до пепла ещё ночью. Встал, накинул на плечи накидку поверх рубахи, подошёл к очагу. Огниво, мох, два брикета. Кресалом ударил, искра упала в мох, я подул. Загорелось. Подложил брикеты, дождался, пока займутся. От очага сразу потянуло теплом по коленям.

Поел холодной каши, что оставалась с вечера. Запил водой из кувшина. Жевал и думал о вчерашнем. Репей в пещере. Лицо его под светом мглокамня. Растерянные глаза. Слова: где я, в барак хочу. Это всё стояло во мне как непереваренное, и уйти никуда не собиралось. Но сейчас на это времени не было. Сейчас утро, и впереди день.

Выложил на каменный выступ-стол семь корешков, что вчера насобирал в пещере. Достал мглокамень, прошёлся по ним светом ещё раз, медленно и внимательно. Пять живых, как и были. Внутри пульсация, тонкие нити переливаются. Один из слабых за ночь стал ещё слабее, погас почти совсем, лежал серой щепкой. Один остался слабым, но живым, нити в нём бледные, но идут.

Шесть. Шесть штук на дело. Это хорошо все равно.

Сложил в тряпицу, замотал, спрятал в карман под накидкой. Туда же мглокамень, отдельно, чтобы не пережечь сырьё.

Сейчас к Костянику. Объяснить, что нашёл, попросить приготовить. Не знаю, сколько у него на это уйдёт времени, и сколько отваров получится, и как часто их можно пить. Без него этот корень в кармане лежит просто корнем.

Стук в дверь раздался, когда я уже застёгивал ремешки на накидке у горла.

Сразу подобрался.

— Кто там? — спросил негромко.

Из-за двери пришёл короткий двойной стук костяшкой.

Открыл засов, потянул дверь. Молчун стоял на пороге, на плечах лежал тонкий слой свежего снега, в руках кожаный журнал и пару сложенных листков.

— Молчун. Привет, — сказал я. — Заходи. Только у меня дела намечены.

Молчун кивнул коротко, шагнул через порог. Поднёс ладонь к журналу, постучал по нему пальцем. Жест я уже знал. Разговор есть, будем работать.

Внутри что-то неприятно сжалось. Допрос, значит. Интервью. Я понимал, что он рано или поздно подойдёт с этим, мы же договаривались, и Руки от него этого ждут. Только надеялся, что хотя бы пару дней дадут на воздух, разобраться с Кар-Рохом, с Сухарём, с собой. А получилось, что не дали.

Молчун обвёл взглядом мою комнатку. Низкий потолок, голые каменные стены, лежанка у дальней стены, очаг с двумя брикетами. На каменном выступе пустая миска и кружка с трещиной. Жильё бедное, по любым меркам бедное, но он смотрел с интересом. Сделал жест рукой, плавный, от очага к выступу-столу. Хорошо устроился мол.

— Да, — кивнул я. — Для червя вершина мечтаний. Дверь, замок, угол, где можно сесть и думать. Большего не надо.

Молчун улыбнулся. Кивнул на табурет рядом со столом.

— Садись, конечно. Воды дать? Каши холодной? Не праздник, конечно, но что есть.

Молчун покачал головой. Опустился на табурет, аккуратно положил журнал и листки на колени. Я сел напротив, на край лежанки.

— Чего пришёл, Молчун? Говори.

Он помедлил. Перебрал листки. Один протянул мне.

Я взял. На листке мелким, ровным почерком написано всего две строчки. Молчун писал так, как говорил бы, если бы мог. Без лишнего и по делу.

«Говорил с Пепельником про отсрочку. Отказал. Имперцы сроки двигать не будут. Сегодня Пепельник придёт сам, хочет работать с Каменным своими руками. Будь готов.»

Прочитал. Перечитал. Положил листок на колено.

В груди потянуло холодком. Я ожидал, что Пепельник не отступится, но надеялся, что хотя бы пару дней удастся выторговать. Не вышло. И главное, теперь сам придёт. Не наблюдать с уступа, а спускаться в загон. Лезть к зверю своими руками. К зверю, у которого со мной нить, которого я попросил «ошибаться» и «делать вид, что не понимаешь». Если Пепельник это почует, если по-настоящему почует, будет очень плохо. И мне, и Кар-Роху.

Поднял глаза на Молчуна. Тот сидел и смотрел внимательно.

— Понятно, — сказал я. Помолчал. — Странный подход у Пепельника. Сам же видел вчера, как у тебя с Угольком пошло. Зверь рычал, цепи тянул, по второму-третьему разу команды выполнял. А Пепельник сегодня с нуля приходит, и хочет, чтобы дрейк к смотру был готов. Сроки нереальные, Молчун. По-человечески нереальные. Любой, кто хоть раз с диким зверем сидел, тебе это скажет.

Молчун со мной не спорил, наоборот, кивнул.

— Я понимаю, ты сделал что мог, — сказал я мягче. — Спасибо тебе за это. Не каждый бы пошёл.

Парень опустил взгляд на свои руки, лежащие на журнале. Пальцы длинные, с короткими аккуратными ногтями.

Я подумал, не стоит ли мне самому пойти к Пепельнику. Или сразу к Грохоту. Прийти, объяснить, что зверь идёт хорошо, что результат будет, но не за три дня.

Но я знал и другое. Грохот меня выслушает, кивнет каменным лицом, и сделает по-своему. Значит, оставалось одно. Сегодня, на работе с Кар-Рохом, сделать так, чтобы Пепельник всё увидел сам. Увидел, что зверь меня слушает, что прогресс настоящий. И одновременно увидел, что сырого дрейка к смотру не вытащить. Тонкая работа. На грани между впечатлить и не выдать.

— Ладно, — сказал я. — Услышал. Сделаем сегодня всё, что в наших силах. Покажем, что есть, и пусть он сам поймёт, какие сроки реальные.

Молчун кивнул. Помедлил. Протянул второй листок.

Я взял с уже знакомым нехорошим предчувствием в животе. Прочёл.