Бычья Шея сопел в усы.

— Грохот, — сказал Пепельник тихо. — Я говорю то, что считаю верным. Если у мальчишки кровь, какой у нас тут не было никогда, мы её не удержим работой по доброй воле. Не та порода. Мы можем взять у него знание, но не его самого. Чем дольше он у драконов, тем труднее будет потом.

Грохот не ответил. Постукивал пальцем.

Бычья Шея перевёл взгляд с Пепельника на Главу и обратно.

Грохот молчал. Думал над словами своей Руки, затем шевельнулся в кресле. Дерево под ним скрипнуло.

— С Молчуном получилось.

Сказал тихо и в зале сразу стало ещё тише, чем было.

— Получилось, — повторил Пепельник, — потому что Молчун другой жизни не знает. Молчун слаб. Молчун предан. Молчун сломлен.

— Сломать Падаль не труднее, чем сломать дрейка. В чём-то даже проще. — сказал спокойно Грохот.

Пепельник кивнул. Знал он эти слова не первый год. Грохот ломал на своём веку и людей, и зверей, и знал, о чём говорил.

— Сломать можно, Грохот, — сказал Пепельник, выждав. — Я не спорю. Но мы сами себе подгадили, когда подписались на эту сделку с имперцами. Сломать сейчас, на полпути, значит сорвать поставку. Сорвать поставку значит обидеть Небесный Трон. Обидеть Небесный Трон значит лишиться того, ради чего мы клан тридцать лет на ноги ставили.

Грохот повёл здоровым глазом. Посмотрел на Пепельника.

— Ты понимаешь, Пепельник, что ты сейчас под сомнение моё решение ставишь?

Пепельник покачал головой спокойно, как человек, который к слову своему привык относиться внимательно.

— Не твое, Грохот. Наше. Я Железная Рука. Я с тобой решение принимал, я и говорю про него, что нужно посмотреть на него ещё раз. По-трезвому. С Багряным всё закрутилось быстро, имперцы зашли в удачный день, товар лёг им под руку, и мы согласились на условия, которые тогда казались лёгкими. А сейчас, когда у нас под носом сидит парень, который шепчет дрейкам и они его слушают, условия выглядят иначе.

Грохот молчал. Палец снова застучал по подлокотнику.

— Вы Руки, — сказал он наконец. — Руки делают то, что им велят. Решает голова. Голова решила выставить мальчишку перед имперцами. Голова от своего слова не отказывается. Имперцы и так нюхают слишком близко, отступим сейчас, нюхать будут ещё ближе.

— Я не прошу отступать, Грохот.

Пепельник чуть наклонил голову. Стоял ровно, руки за спиной.

— Я прошу о другом. Дать мне разобраться. Посмотреть на парня вблизи. Сегодня я с Каменным поработаю сам. Послушаю его дрейка, понюхаю, попробую дать команду. Если зверь меня примет, значит, Падаль не врёт, метод какой-то всё-таки есть, и метод этот можно вытянуть. Если не примет, значит, связь только у парня и больше ни у кого. И тогда у нас разговор уже другой.

Бычья Шея хмыкнул.

— Хитро, — сказал. — С Каменным. Зверя проверим, и пацана проверим, и сами поучимся.

— Поучимся, — кивнул Пепельник. — А завтра соберёмся снова. Тут же, в этом зале. С отчётом Молчуна на столе и с тем, что я сам увижу в загоне. И решим уже не на нюх, а на знание.

Игла подалась чуть вперёд. Чётки молчали у неё на коленях. Лицо натянулось.

— А до с-смотра вс-сего ничего, — прошипела. — Не уп-спеем разобрать. У нас-с дрейк за дрейком в графике. Имперц-цы приедут, а мы будем с-сидеть и ню-юхать.

— Успеем, Игла, — Пепельник на неё глянул. — На смотре мы поставим всё так, как нужно нам. Чтобы имперцы остались довольны кланом. Чтобы они увидели, что зверь обучен и идёт под седло. И чтобы они одновременно увидели, что парень в этом деле один не вытянет, что без клана он пустое место. Это работа отдельная, я её на себя беру.

Грохот наконец поднял голову. Посмотрел на Пепельника долго.

— Сделать имперцу так, чтобы он восхитился клановой работой, а на мальчишку посмотрел как на ремесленника. Не как на чудо. Это ты предлагаешь.

— Это.

— Сложная задача, Пепельник.

— Сложная. Поэтому и беру на себя.

Грохот покивал медленно. Перевёл взгляд на Иглу, на Бычью Шею. Бычья Шея пожал плечами, мол в зале вы решайте. Игла молчала, но видно было, что у неё внутри клокочет, и она это держит.

И тут Грохот заговорил снова, голос пошёл ниже.

— А Тень?

В зале будто потяжелел воздух.

— А что Тень, — отозвался Бычья Шея осторожно.

— Тень что говорит. Тень говорит, что в глубине пелены шевелится. Тень говорит, что в эту зиму подъём будет не как обычно. Тень говорит, что Великий Прилив на пороге. Мы его сколько лет слушаем? Десять? Пятнадцать? Слушаем и киваем, потому что мглоходы они все такие, им положено пугать. А если он прав?

Никто не ответил.

— Если он прав, — продолжил Грохот, — то все наши заботы про Падаль, про имперцев, про дрейков, про смотры, всё это вместе не стоит и медного зуба. Мгла поднимется на ярус, на два, на три. Загоны зальёт. Бараки зальёт. Среднюю зальёт. И мы будем стоять на Верхнем и смотреть, как клан уходит под лиловое.

Палец перестал стучать.

— Я этого мглохода не люблю. От него тянет. От него у меня под рёбрами холодно. Но он на моей памяти ни разу не ошибся. Ни разу. Просто говорил редко. Слишком редко. И я его держу здесь для таких случаев, а теперь когда говорит, предупреждает. Слушать не хотим.

Пепельник стоял и молчал. Лично он Тени не верил. Считал, что мглоход преследует свой интерес, какой именно, никто не знал, но интерес был. Мглоходы все одиночки, в команду не ходят, к клану привязаны слабее, чем к Пелене. Сказать сейчас об этом Грохоту? Нет, не стоило. Грохот это знал и сам, не хуже Пепельника. Просто сегодня бремя главы клана давило на него тяжелее обычного, и Пепельник видел, что давит.

Бычья Шея тоже молчал. Игла молчала. И эта общая тишина, видно, сказала Грохоту больше, чем сказали бы любые слова.

— Ладно, — выдохнул он. — Мне всё ясно.

Опёрся ладонями о подлокотники, медленно поднялся. Кресло под ним крякнуло.

— Совет Рук окончен. По делам. Утром собираться не будем. Назначаю на сегодняшний вечер, после прогулки Падали и тебя Пепельник с Каменным. Тут же, в этом зале. Пепельник, к этому часу хочу твои выводы по дрейку и первый лист от Молчуна, что успеет.

— Будет, Грохот.

— Игла. От загонов с Каменным и сегодня держись. Слово моё пока в силе.

Игла поджала губы. Чётки звякнули.

— С-слушаюсь.

— Бычья Шея, охотникам передай, чтобы держали уши открытыми. Если Тень будет шастать у Глотки Ветра, я хочу знать, когда вышел, когда вернулся.

— Понял.

Грохот кивнул сам себе. Постоял у кресла. Здоровый глаз ещё раз прошёлся по лицам.

— По делам.

Пепельник развернулся первым. Бычья Шея за ним. Игла поднялась медленно, разглаживая ладонями ткань на бёдрах, и пошла следом, чуть приотстав.

— Ну что, Молчун. Достаточно подробно я тебе всё разъяснил?

Молчун сидел на табурете, упёршись локтями в колени, и глядел в пол под мои сапоги. Брови сведены, на лбу залегла глубокая складка. Видно, что переваривает услышанное и не очень-то у него это переваривание идёт.

Потом поднял глаза. Посмотрел на меня, и в этом взгляде сидело растерянное недоверие. Будто человек слушал, кивал, записывал, а под конец понял, что в голове у него не сложилось ничего цельного.

И это правильно, что не сложилось. Я весь этот час работал ровно на то, чтобы не сложилось.

Потому что про настоящее я ему сказать не мог. Не мог про нить под рёбрами, не мог про окно Системы, которое мигает в углу зрения. Не мог про то, что мои методы у других не пойдут просто так, по разнарядке, потому что нужно не приёмы заучить, а голову переломить. Зверя начать видеть не как зверя, а как кого-то, с кем можно разговаривать. Без этого хоть тысячу пунктов запиши, ничего не выйдет. А такой головы в клане я пока встретил только у одного человека. У Молчуна. И то я уже не был уверен, чего в нём сейчас больше, сострадания к зверю или страха перед Грохотом и Пепельником.

Поэтому отвечал ему размыто.

Старая моя привычка, со времён комиссий и проверяющих. Сказать много, говорить ровно, ни на одной фразе не споткнуться, а на выходе у слушателя в руках ничего конкретного. Только общее ощущение, что собеседник серьёзный и в теме.