Дракон в тебе спит. В этой жизни ты уже не станешь с драконом единым целым.

Мальчик и не стал.

Подумал о нём только сейчас, по-настоящему. Где он? Что с ним случилось? Умер в тот момент, когда я въехал в его тело? Или душа его теперь где-то ещё, в другом теле, в другом месте, рождается заново? Я не знал. Я только знал, что я здесь, и я не он. А там, высоко, в ясном синем небе над каменными пиками, на драконьей спине, в распахнутом на груди плаще, был я.

Тело повело меня вниз само.

Я не принимал решения лечь. Просто руки подогнулись, спина завалилась, и я опрокинулся назад, в снег. Затылок ударился о что-то твёрдое, но не больно, снег успел смягчить. Я смотрел вверх на серое, низкое небо Клана Железной Узды. С него медленно падали крупные хлопья. Редкие, очень редкие, по одной снежинке на взгляд, и они плыли ко мне так неторопливо, что можно было рассмотреть каждую. Мне они казались то отдельными маленькими мирами, то драконами, спускающимися ко мне сверху по одному, чтобы поглядеть на человека, лежащего на спине и гудящего в небо.

Я забыл про Уголька. Забыл про старика в клетке. Забыл про стрелков на уступах, про Молчуна и про всё.

Слышал только свой голос. Он звучал всё громче, всё полнее, и казалось, заполнил собой весь этот каменный мешок между скал, от пола загона до самого неба. Я не узнавал его. Это был мой голос и не мой одновременно.

А потом я остановился и просто замолчал.

Стало очень тихо. Так тихо здесь не было давно. Драконы в клетках молчали. Виверны не клацали зубами. Старик не шевелился. Уголёк лежал в трёх шагах и не издавал ни звука. Ветер, и тот, кажется, притих на минуту, не гонял снег над ярусом.

Я повернул голову.

Уголёк спал крепко и по-настоящему глубоко. Бурые бока мерно поднимались и опускались. Огромная морда лежала на вытянутых лапах, ноздри в прорезях намордника тихо выдыхали пар. Спал, как маленький дракончик, недавно вылупившийся из яйца и уставший от первого дня в мире. Так спят только звери, которые уверены, что никто их сейчас не тронет.

Я перевёл взгляд на старика в клетке.

А тот смотрел на меня.

Глаза у него были не звериные. Ну то есть звериные, конечно, выцветшие, мутные, обведённые старческой сухой кожей. Но в них было что-то, чего я не умел описать. Человеческая мудрость. Та, что приходит к старикам, оказавшимся там, где оказываться не хотелось, и доживающим свой срок с принятием, без ярости и надежды. Дракон смотрел на меня так, как смотрел бы старый человек, которого чужие руки занесли сюда умирать.

И ещё в этих глазах была благодарность.

Будто я песней напомнил ему о чём-то, что он давно потерял. Что-то из своего детства, когда он был ещё юн, и небо было большим, и крылья целыми, и никто не знал, что такое короткая цепь.

Старик издал тихий рык. Очень тихий, едва слышный, на выдохе. Но он явно хотел мне им что-то сказать. Я не понял что, но принял.

Затем посмотрел наверх.

Стрелки сидели на своих местах, но по-другому. Арбалеты опустили, держали на коленях, не наставленными. Одна из фигур, похоже, даже чуть отвела плечи назад, расслабилась. Я не видел лиц отсюда, слишком далеко, но позы читались.

Выше, на следующем уступе, стоял Пепельник. Руки сложены на груди, плащ чуть шевелится на ветру. Смотрел прямо на меня и не двигался. Не знаю, сколько он так простоял, но чувствовалось, что долго.

И ещё выше, на самой верхней ступени, там, где начиналась территория Среднего лагеря, стоял Грохот. Сутулый гигант, руки за спиной, бритая голова с ожоговым шрамом. Стоял долго. Просто смотрел вниз, на меня, лежащего в снегу рядом со спящим диким дрейком. Потом медленно развернулся и зашагал прочь. Я не успел разглядеть выражение лица. Если у него вообще было выражение.

Я глубоко выдохнул.

Выдох пошёл со звуком, долгий, низкий, как остаточное эхо того гудения, что я только что из себя вытаскивал. Пар клубом поднялся вверх, и несколько снежинок, летевших мне на лицо, растаяли в нём, не долетев до щеки.

Рядом хрустнул снег.

Я повернул голову в другую сторону.

Молчун стоял в двух шагах от меня. Руки опущены вдоль тела, журнал зажат под мышкой. Смотрел на меня с таким выражением, которого я у него раньше не видел — с тем самым изумлением, которое бывает у человека, десять лет искавшего одну вещь и вдруг увидевшего её лежащей прямо на снегу, в двух шагах от него.

Потом парень медленно, неловко, как-то по-стариковски, опустился на корточки. А затем и вовсе сел в снег рядом со мной на мёрзлую подстилку.

Просто сидел. И я не знал, думал ли он сейчас о чём-то. Скорее всего, нет. Скорее всего, вообще ни о чём.

Драконы вокруг действительно успокоились. Все. По всему ярусу. То ли я пел слишком громко, и звук прошёл по клеткам, то ли дело было в чём-то другом, чего я не понимал. Просто тихо. Ветер снова погнал снег над уступами, но в самих загонах стояло то особенное молчание, какое бывает в хлеву ночью, когда скотина спит.

Я медленно сел. Снег обсыпался с плеч и рукавов. Зад уже не чувствовал холода, просто онемел. Молчун сидел рядом, не шевелясь. Я смотрел на Уголька. Бока каменного дрейка ходили ровно, туда-сюда, медленно. Дыхание спокойное, глубокое, как у человека в середине долгого сна.

— Обошлось, — сказал я тихо.

Молчун кивнул в подтверждение.

Я посмотрел на него. Он тут же отвёл глаза, спрятал взгляд куда-то в сторону снега под сапогами. Я нахмурился, не поняв, но разбираться сейчас не стал. Повернулся обратно к дрейку.

Завести его в клетку оказалось легче, чем я боялся. Уголёк был в том самом послушном полутрансе, в который его загнала драконья песнь. Я поднялся, отряхнул штаны, подошёл к нему. Положил ладонь на тёплую шею. Он чуть приоткрыл глаз, посмотрел на меня, и в этом взгляде уже не было той ярости, только усталость.

Я медленно повёл его обратно. Просто шёл впереди, держа руку на шее, и негромко подгуживал в такт шагам. Дрейк шёл за мной сам. Тяжёлые лапы ставил аккуратно, не торопясь.

У клетки остановился. Посмотрел на открытый проём. Было видно, как в бронированной голове что-то прокручивается. Он понимал, куда надо зайти. Сам понимал. Потом опустил морду и коснулся тёплым лбом моего лба. Прямо поверх шапки подтаявшего снега на моих волосах.

Воздух перед глазами задрожал.

[СКАНИРОВАНИЕ — АНАЛИЗ СОСТОЯНИЯ НОСИТЕЛЯ]

[Зафиксировано: Интуитивно достигнутое состояние направленной ментальной трансляции]

[Навык «Трансляция мысли через Резонанс» — разблокирован на 5%]

[Принцип: Ментальная нить Связи (Искра 18%) выступает проводником для направленной когнитивной конструкции. При достаточной концентрации носителя одна цельная мысль (не образ, не эмоция, не слово) способна пройти по нити к сознанию связанного субъекта.]

[Механика: В рамках данного мира постулируется наличие общего подсознательного поля всех живых существ. Нить Связи выступает каналом доступа к этому полю в точке пересечения с сознанием конкретного субъекта.]

[Усиление: Низкочастотная горловая вибрация («драконья песнь») синхронизирует ритмы носителя и субъекта, снижает барьеры восприятия, повышает пропускную способность нити.]

[Рекомендация по практике: Удерживать одну цельную мысль всем существом, не распыляясь на образы. Сопровождать вибрацией. Повторять регулярно. Навык развивается через постоянное использование.]

[Ограничение: Обратный канал (приём мыслей субъекта) не активирован. Требуется Связь от 40%.]

Пока я дочитывал, Уголёк уже сделал шаг. Потом ещё один. Протиснулся в проём клетки, подогнул крылья, прошёл внутрь. Устроился у дальней стены, подогнув лапы, положив на них морду. Глаза закрылись почти сразу.

— Уголёк, — сказал я, зайдя внутрь следом.

Сам не знал, что хотел сказать. Просто позвал. Он приоткрыл один глаз, коротко посмотрел и снова закрыл.

Я стоял над ним и думал об одной штуке. Восемнадцать процентов. Искра, которая не просто загорелась, а уже гудит под рёбрами так, что различима без всякой Системы. Я слишком сближаюсь. Это простая мысль, но от неё становилось тяжело в груди.