Он ждал меня.

И я шла.

Тишина в спальне была такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом.

Я лежала на его груди, чувствуя, как его пальцы перебирают мои волосы, как его дыхание становится ровным, как сердце, которое ещё минуту назад колотилось как бешеное, постепенно успокаивается. Моё собственное сердце всё ещё отбивало сумасшедший ритм, но тело начало сдаваться — мышцы расслаблялись, веки тяжелели, мысли расплывались, как акварель на мокрой бумаге.

Я была пустой. И полной одновременно.

Внутри меня не осталось ничего — ни напряжения, ни сопротивления, ни тех стен, которые я строила три года. Но вместо пустоты пришло что-то другое. Что-то тёплое, тягучее, похожее на мёд. Я чувствовала себя так, будто меня разобрали на части, а потом собрали заново, но не так, как было. Иначе. Лучше. Или хуже — я пока не понимала.

Я закрыла глаза и позволила себе просто быть. Без мыслей. Без страхов. Без планов на завтра. Только здесь. Только сейчас. Только его пальцы в моих волосах и его дыхание, которое я чувствовала кожей.

— Вероника, — сказал он, и его голос прозвучал низко, почти лениво, как у сытого зверя.

— Ммм? — я не открыла глаза.

— Ты переезжаешь ко мне.

Я подумала, что ослышалась. Или что это продолжение того сладкого, тягучего сна, в который я проваливалась. Но его пальцы перестали гладить мои волосы, и этот холодный, деловой жест вернул меня в реальность.

Я открыла глаза и посмотрела на него.

Он лежал на спине, глядя в потолок, и его профиль на фоне серого предрассветного неба казался высеченным из камня. Ни тени сомнения. Ни намёка на то, что он только что сказал что-то, что переворачивало мою жизнь с ног на голову.

— Что? — переспросила я, хотя прекрасно расслышала.

— Ты переезжаешь ко мне, — повторил он, как будто это было очевидно. Как будто он говорил о погоде или о планах на утро.

Я села на кровати, натягивая простыню на грудь. Моё тело ещё помнило его прикосновения, ещё горело там, где его губы оставляли следы, но разум включился внезапно и безжалостно, как холодный душ.

— Ты шутишь? — спросила я, и мой голос прозвучал резче, чем я хотела.

Он повернул голову, посмотрел на меня. В его глазах не было улыбки.

— Я никогда не шучу о таких вещах.

— Ты не можешь просто взять и…

— Могу, — перебил он. — И сделаю. Завтра.

Он сел на кровати, и простыня сползла с его груди, открывая рельефные мышцы и тот самый шрам на боку, который я разглядывала, когда он спускался по лестнице. Но сейчас я не хотела рассматривать его тело. Я хотела понять, что происходит.

— Ты не в том положении, чтобы диктовать мне, где жить, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало.

— Я не диктую, — сказал он спокойно. — Я предлагаю.

— Это называется «предлагаю»? — я повысила голос. — Ты даже не спросил, хочу ли я этого!

— Ты хочешь, — сказал он, и в его голосе не было сомнений. — Твоё тело уже дало мне своё согласие. Несколько раз. Очень громко.

Я почувствовала, как кровь приливает к лицу. Стыд. Ярость. И где-то глубоко внутри — унизительное осознание того, что он прав. Моё тело действительно не сопротивлялось. Оно кричало «да» каждым стоном, каждым движением, каждой клеткой.

Но это было тело. А была ещё я. Вероника Лисицына, которая три года строила карьеру, которая не позволяла мужчинам решать за неё, которая вытянула себя из нищеты, из провинции, из всего, что тянуло её на дно. И эта Вероника не собиралась становиться игрушкой в руках человека, который привык покупать всё, что захочет.

— Моё тело, — сказала я, и мой голос дрожал от сдерживаемой ярости, — не давало тебе права распоряжаться моей жизнью.

Он смотрел на меня, и в его глазах не было ни злости, ни раздражения. Только спокойное, почти научное любопытство. Как будто он изучал реакцию подопытного кролика на новый раздражитель.

— Вероника, — сказал он медленно, как будто разговаривал с ребёнком, — ты сама приехала в мой дом. Сама вошла. Сама осталась, когда могла уйти. Ты не сопротивлялась, когда я тебя целовал. Ты просила «ещё». Ты кричала, когда кончала.

Каждое его слово было как удар. Не грубый, но точный, рассчитанный на то, чтобы сбить меня с ног.

— Я не…

— Не говори, что не хотела, — перебил он. — Мы оба знаем, что это неправда.

Я замолчала. Потому что спорить было бесполезно. Потому что он был прав. Потому что я действительно хотела. И сейчас, когда я сидела на его кровати, в его простыне, с его запахом на своей коже, я всё ещё хотела.

Но это не значило, что он может решать за меня.

— Даже если я хотела, — сказала я, стараясь говорить спокойно, — это не даёт тебе права принимать за меня решения. Я не твоя собственность. Не твоя игрушка. Не твоя…

— Моя женщина, — закончил он за меня. — Ты моя женщина. И я не собираюсь скрывать это или делать вид, что ничего не было.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри меня борются два желания. Одно — броситься на него с кулаками. Другое — броситься в его объятия. И оба были одинаково сильными.

— Что ты предлагаешь? — спросила я, потому что это было единственное, что я могла спросить, не выдав своего состояния.

— Я уже сказал, — ответил он. — Ты переезжаешь ко мне. Завтра мы едем подавать заявление в ЗАГС.

Я замерла.

ЗАГС. Подавать заявление.

Слова не укладывались в голове. Они были слишком большими, слишком тяжёлыми, слишком неправдоподобными для этой ситуации. Мы только что переспали на кухне — и он уже говорит о ЗАГСе? Это было безумие. Чистое, абсолютное безумие.

— Ты сошёл с ума, — сказала я, и это был не вопрос.

— Я абсолютно адекватен, — ответил он, и в его голосе прозвучала нотка раздражения. — Я не играю в игры, Вероника. Я не встречаюсь. Я не живу на два дома. Если ты со мной, то со мной полностью. Во всём.

— Но мы даже не знаем друг друга! — воскликнула я.

— Я знаю о тебе достаточно, — сказал он. — Три года. Твои отчёты, твои проекты, твои ошибки и победы. Я знаю, что ты пьёшь кофе с молоком и без сахара. Что ты предпочитаешь горы морю. Что ты платишь ипотеку за квартиру в спальном районе и помогаешь матери, которая живёт в другом городе. Что ты мечтаешь о повышении, но боишься, что не потянешь.

Я смотрела на него, и внутри меня всё холодело. Он знал. Он знал всё. Не потому, что я рассказывала. Потому что он следил. Потому что он всегда следил.

— Ты… — начала я, но голос предательски дрогнул. — Ты следил за мной?

— Я руководил компанией, в которой ты работаешь, — поправил он. — Это моя обязанность — знать своих сотрудников.

— Это не называется «знать сотрудников»! — я вскочила с кровати, натягивая простыню. — Это называется… я даже не знаю, как это называется! Это ненормально!

— Ненормально — врать себе, — сказал он, и его голос стал жёстче. — Ты хочешь меня. Я хочу тебя. Всё остальное — детали.

— Детали?! — я чуть не закричала. — Моя жизнь — это не детали! Моя работа, моя квартира, моя мать — это не детали, которые можно просто отбросить, потому что тебе так захотелось!

Он поднялся с кровати. Нагой, без тени смущения, он подошёл ко мне, и я отступила на шаг. Потом ещё на один. Моя спина упёрлась в стену, и я поняла, что мне некуда отступать.

Он навис надо мной, и я чувствовала жар его тела, запах ментола и кедра, который, казалось, пропитал мою кожу насквозь.

— Я не предлагаю тебе отказаться от жизни, — сказал он, и его голос звучал низко, почти шёпотом. — Я предлагаю тебе больше. Работу, о которой ты мечтаешь. Дом, в котором ты будешь в безопасности. И меня. Всего.

— А если я не хочу тебя всего? — спросила я, хотя знала, что это неправда.

Он усмехнулся. Коротко, беззвучно, но в этой усмешке было что-то, от чего мои колени подогнулись.

— Твоё тело говорит обратное, — сказал он. — И не пытайся это отрицать.

— Моё тело, — прошипела я, — это не я. Я — это не только тело.