— Нет, — сказала я слишком быстро.

— Врёшь, — констатировала подруга. — Но знаешь что? Иногда полезно бояться. Это значит, что ты чувствуешь что-то живое. А не просто работаешь, платишь ипотеку и ждёшь, когда всё это кончится.

Я задумалась над её словами.

— Может, ты и права, — сказала я.

— Я всегда права, — хмыкнула Катя. — Давай, Ника. Соглашайся. Если что — я всегда рядом.

— Спасибо, — сказала я и отключилась.

Я сидела на кухне, пила кофе и смотрела на телефон.

Нужно было ответить ему. Сказать «да». Или «нет».

Я взяла телефон, набрала сообщение.

«Я согласна. Буду завтра в десять».

Палец завис над кнопкой отправки. Я перечитала сообщение раз, другой. В нём не было ничего лишнего. Только согласие. Только дата и время.

Я нажала «отправить».

Ответ пришёл через секунду.

«Жду».

Одно слово. Без восклицательного знака, без смайлика, без намёка на эмоции. Но я чувствовала в нём что-то большее, чем просто подтверждение.

Я отложила телефон и посмотрела в окно.

Завтра я скажу ему «да» не только на работу. Я скажу «да» чему-то большему, что только начинается.

И я не знала, боюсь ли я этого или жду с нетерпением.

Может быть, и то и другое.

Кофе был готов.

Я стояла у кофемашины, сжимая в руках две чашки — чёрную для него, с молоком для себя — и чувствовала, как стучат пальцы о горячий фарфор. Я не могла успокоиться. Не могла взять себя в руки. Каждый нерв был обнажён, каждая клетка тела гудела, как трансформаторная будка.

Я слышала его дыхание за спиной.

Он сидел за барной стойкой, листая договор, который даже не открывал до этого. Я слышала шелест страниц, но не верила, что он действительно читает. Он наблюдал. Он всегда наблюдал.

— Вы не пьёте кофе? — спросила я, чтобы нарушить тишину, которая давила на уши.

— Пью, — ответил он. — Когда он готов.

Я повернулась, держа перед собой чашки как щит. Он смотрел на меня в упор, и в его взгляде было что-то, от чего воздух в лёгких становился тяжёлым, как ртуть.

Я подошла к барной стойке. Поставила его чашку. Потом свою. Моя рука дрожала, и чашка звякнула о столешницу громче, чем следовало.

Он взял свою чашку, сделал глоток. Его кадык двинулся, и я снова, как загипнотизированная, проследила за этим движением.

— Хороший кофе, — сказал он.

— Спасибо.

— Вы всегда так нервничаете, когда варите кофе?

Я подняла глаза. Он улыбался. Та самая улыбка — хищная, ленивая, как у сытого зверя, который знает, что добыча никуда не денется.

— Я не нервничаю, — сказала я, но мой голос дрогнул.

— Врёте, — спокойно констатировал он. — Я же говорил: учитесь.

Он поставил чашку, отодвинул папку и опёрся локтями о столешницу, подаваясь вперёд. Теперь между нами было меньше метра. Я чувствовала тепло его тела, запах ментола и кедра, который, казалось, пропитал воздух на этой кухне.

— Вероника, — сказал он, и моё имя в его устах прозвучало как прикосновение. — Вы знаете, зачем я вас вызвал?

— Документы, — ответила я, хотя уже понимала, что это неправда.

— Документы, — повторил он, и в его голосе прозвучала насмешка. — Вы думаете, мне нужен был договор, который я могу открыть в электронной версии за три секунды?

Я молчала. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

— Я хотел посмотреть на вас, — сказал он. — Вживую. Не на совещании, где вы прячетесь за ноутбуком. Не в отчётах, где вы идеальны. А здесь. На моей территории.

— Зачем? — выдавила я.

Он не ответил. Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то, что заставляло мои колени подгибаться. Что-то тёмное, голодное, опасное.

— Вы красивая, — сказал он. — Я знал, что вы красивая. По фотографии в личном деле. Но вживую…

Он замолчал, и это молчание было красноречивее любых слов.

Я должна была что-то сказать. Должна была отступить, напомнить ему о субординации, о профессиональной этике, о том, что я его сотрудница, а не… не это.

Но слова застряли в горле.

Потому что он поднялся.

Потому что он обошёл барную стойку.

Потому что он оказался рядом — так близко, что я чувствовала жар его тела через ткань своей блузки.

— Максим Владимирович, — начала я, но он перебил.

— Максим, — сказал он, и его голос стал ниже, хриплее. — Мы не на работе.

— Мы…

— Не на работе, — повторил он, делая шаг ко мне.

Я отступила. Спиной я упёрлась в столешницу. Холодная поверхность врезалась в поясницу, и этот холод был единственным, что напоминало мне о реальности.

Потому что всё остальное — запах ментола и кедра, жар его тела, его руки, которые легли на столешницу по обе стороны от меня, — всё это было нереальным. Сном. Наваждением.

— Что вы делаете? — спросила я, и мой голос прозвучал хрипло, как после долгой болезни.

Он наклонился. Его лицо было в сантиметре от моего. Я видела каждую ресницу, каждую морщинку у глаз, каждую каплю, которая ещё не высохла на его волосах.

— То, что хотел сделать с того момента, как вы вошли в мой кабинет три года назад, — сказал он.

И поцеловал меня.

Это был не поцелуй.

Поцелуи бывают нежными, робкими, осторожными. Это было что-то другое. Это был захват.

Его губы впились в мои с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Он не спрашивал разрешения. Он не ждал. Он брал. Как захватчик, который врывается на территорию врага и не оставляет шанса на сопротивление.

Я должна была оттолкнуть его. Должна была сказать «нет», напомнить себе, кто он и кто я, что это неправильно, что это разрушит всё, что я строила три года.

Но мой разум отключился в ту секунду, когда его язык скользнул по моим губам, раздвигая их, вторгаясь внутрь, сплетаясь с моим в жарком, влажном танце.

Он целовал так же, как управлял компанией — властно, методично, не оставляя пространства для манёвра. Его язык исследовал каждый сантиметр моего рта, дразнил, наказывал, заставлял отвечать.

И я отвечала.

Я не помнила, когда мои руки оказались на его плечах. Не помнила, когда мои пальцы вцепились в его влажную кожу, когда я начала тянуть его на себя, прижиматься к нему, искать большего.

Он был горячим. Очень горячим. Его кожа горела, как после долгого бега, и этот жар передавался мне, плавил изнутри, заставлял забыть, где я, кто я, зачем я здесь.

Контраст был обжигающим. Холодная столешница впивалась в спину, напоминая о реальности, а его тело — твёрдое, горячее, живое — прижималось ко мне, стирая эту реальность в пыль.

Я застонала. Не смогла сдержаться. Звук вырвался из горла, глухой, отчаянный, полный того, что я так долго прятала.

Он оторвался от моих губ, и я увидела его глаза. Чёрные, расширенные, с горячечным блеском. В них не было холодной власти, которую я видела на совещаниях. В них было что-то другое. Что-то, что я не могла прочитать, но чувствовала каждой клеткой.

Голод.

— Ещё, — выдохнула я, и это «ещё» прозвучало как мольба.

Он усмехнулся. Коротко, хищно, как зверь, который слышит мольбу добычи и знает, что время ещё не пришло.

— Не торопись, — сказал он, и его голос был низким, хриплым, вибрирующим где-то в груди.

Его руки, которые до этого сжимали столешницу, переместились на мою талию. Сильные пальцы, с чёткими сухожилиями, которые я разглядывала минуту назад, теперь сжимали меня через тонкую ткань блузки. Не больно. Но неоспоримо. Как будто он говорил: ты моя. Сейчас. Здесь. Без вариантов.

Его губы нашли мою шею.

Я выгнулась, запрокинула голову, и это движение открыло его губам доступ к моему горлу. Он целовал кожу, покусывал, проводил языком по пульсирующей вене, и каждый сантиметр его прикосновений оставлял за собой огненный след.

— Вы с ума меня сводите, — прошептал он, и я не поняла, говорит ли он мне или себе.

Его руки поднялись выше, пальцы расстегнули пуговицу на моей блузке. Потом ещё одну. Ещё. Я слышала, как ткань трещит, как пуговицы цокают по столешнице, но мне было всё равно.