Я смотрела на него, и внутри меня разливалось тепло. Он защитил меня. Не словами — действиями.

— Спасибо, — сказала я.

— Я же сказал: не благодари, — сказал он. — Это моя работа.

— Твоя работа — увольнять людей за сплетни?

— Моя работа — защищать тех, кто этого заслуживает, — сказал он.

Он поцеловал меня, и я забыла обо всём на свете.

Солнце пробивалось сквозь плотные шторы, и я не сразу поняла, где нахожусь.

Мягкая, прохладная простыня. Запах ментола и кедра, который въелся в подушку. Тяжёлое, блаженное ощущение в теле — там, где его руки, его губы, его дыхание оставили свой след.

Я открыла глаза.

Спальня Туманова. Огромная кровать, в которой можно было потеряться. Светлые стены, минимум мебели, панорамное окно, выходящее на лес. Я была здесь. В его доме. В его постели.

Я повернула голову. Место рядом было пустым, но простыня хранила тепло его тела. Он ушёл недавно.

На тумбочке стоял поднос. Кофе — в моей любимой кружке? Я присмотрелась. Та самая, с трещиной на ручке, которую я не могла выбросить. Он привёз её из моей квартиры? Или попросил кого-то?

Рядом с кружкой — тарелка с круассаном, масло, джем. И записка.

Я взяла листок. Твёрдый, плотный, с его гербом в углу. Почерк — чёткий, резкий, как удар хлыста.

«Вероника. Совещание в 10. Не опаздывай. М.Т.»

Я перечитала записку три раза. Ни «доброе утро». Ни «как спалось». Ни намёка на то, что произошло ночью. Только работа. Только совещание. Только «не опаздывай».

Я отложила записку и уставилась в потолок.

Что это было? Ночь страсти, признание в страхе, обещание, что я никуда не уйду? А теперь — холодная записка и деловой тон? Я не понимала правил этой игры. И не знала, хочу ли в неё играть.

Я села на кровати, взяла кофе. Горячий, крепкий, идеальный. Он помнил, как я люблю. Он привёз мою кружку. Он оставил завтрак.

Но он ушёл.

Я сделала глоток и почувствовала, как внутри нарастает что-то тяжёлое, липкое. Не обида. Не злость. Что-то хуже. Сомнение.

Я приняла душ, оделась. Моё вчерашнее платье висело на стуле, но рядом лежала свежая блузка и юбка — моего размера, моего фасона. Он предусмотрел всё.

Я оделась, собрала волосы в пучок. В зеркале на меня смотрела та же Вероника, что и вчера. Но глаза были другими. В них было что-то, чего я не видела раньше. Ожидание. И страх.

Когда я спустилась в холл, меня ждал водитель.

— Максим Владимирович уехал на совещание, — сказал он. — Он просил отвезти вас в офис.

Я кивнула и села в машину.

В офисе я появилась в девять тридцать. В приёмной было пусто — стола Леночки больше не было, и это напомнило мне о вчерашнем. Она уволена. За сплетни. За анонимные письма. За то, что пыталась меня унизить.

Я прошла в свой кабинет, села за стол. Открыла ноутбук, начала проверять почту.

Писем было много. Но одно привлекло моё внимание. От немецкой стороны. Тема: «Важно. Изменение позиции по слиянию».

Я открыла.

«Уважаемая госпожа Лисицына! Сообщаем вам, что компания «Иннотех» вынуждена пересмотреть своё участие в проекте слияния. В связи с появлением новых обстоятельств, мы не можем продолжать переговоры в текущем формате. Детали будут направлены дополнительно».

Я смотрела на экран, и кровь отливала от лица.

Немцы отказываются от сделки. После всех переговоров. После подписанного договора. После того, как я сэкономила компании два миллиона евро.

Новые обстоятельства. Какие?

Я взяла телефон, набрала номер немецкого юриста. Никто не ответил. Написала письмо — в копию Туманову. Села ждать.

В десять часов я была в переговорной. Туманов сидел во главе стола, и его лицо было непроницаемым, как всегда. Рядом — юристы, финансисты, руководители отделов. Все смотрели на меня.

— Вы видели письмо? — спросил Туманов, не глядя на меня.

— Да, — ответила я. — Я пыталась связаться с немецкой стороной, но пока безрезультатно.

— У нас есть информация, — сказал он, и его голос был ледяным. — Немцы получили данные о наших финансовых показателях. Данные, которые не были公開ными.

В комнате повисла тишина.

— Что значит «не были公開ными»? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— Это значит, что произошла утечка конфиденциальной информации, — сказал Туманов. — Кто-то передал немцам наши внутренние отчёты. Финансовые показатели, стратегию переговоров, план по слиянию.

Он посмотрел на меня, и в его глазах не было того тепла, что ночью. Только лёд.

— Доступ к этой информации был у ограниченного круга лиц, — продолжил он. — У меня. У финансового директора. У юристов. И у вас.

Я почувствовала, как внутри меня всё оборвалось.

— Вы думаете, это я? — спросила я, и мой голос дрогнул.

— Я не думаю, — сказал он. — Я анализирую факты.

Он открыл папку, достал бумаги.

— В понедельник вы работали допоздна. Во вторник — тоже. В среду у вас был доступ к серверу после полуночи. В четверг вы были в командировке, но ваш рабочий компьютер был активен.

— Я работала над договором! — воскликнула я. — Вы сами дали мне задание!

— Да, — кивнул он. — Но факты остаются фактами. Утечка произошла. У вас был доступ. Вы — новая в проекте.

— Я не…

— Вероника, — перебил он, и в его голосе появилась сталь. — Мы не обвиняем вас. Но мы должны провести проверку. До выяснения обстоятельств вы отстраняетесь от проекта.

Я смотрела на него, не веря своим ушам.

— Отстраняетесь? — переспросила я. — Вы меня отстраняете?

— Временно, — сказал он. — До окончания служебного расследования.

Я посмотрела на юристов, на финансистов. Они отводили взгляды. Никто не смотрел мне в глаза.

— Это всё? — спросила я.

— Да, — сказал Туманов. — Можете идти.

Я встала, взяла папку и вышла.

Я шла по коридору, и каждый шаг давался с трудом. Ноги были ватными, в голове шумело. Он отстранил меня. Он, который вчера говорил, что боится меня потерять. Он, который уволил Леночку за сплетни. Он, который обещал защищать.

Я зашла в свой кабинет, закрыла дверь. Села за стол, уставилась в стену.

Он думает, что это я. Или не думает, но готов пожертвовать мной, чтобы спасти проект. Чтобы успокоить совет директоров. Чтобы показать, что он контролирует ситуацию.

Я закрыла глаза, и слёзы потекли по щекам.

Весь день я сидела в кабинете, не работая. Мои доступы к серверу были отключены. Пароли изменены. Я была отрезана от всего, что строила последнюю неделю.

Коллеги проходили мимо, и я чувствовала их взгляды. Косые, любопытные, злорадные. «Новая» — та, у которой был доступ. Та, которую повысили непонятно за что. Та, которая теперь под подозрением.

Я слышала шёпот за дверью. Слышала, как они обсуждают меня. И не могла ничего сделать.

В три часа в дверь постучали.

— Войдите, — сказала я, хотя не хотела никого видеть.

На пороге стояла Елена Викторовна. В её руках была папка.

— Вероника, — сказала она, и её голос был мягче, чем обычно. — Максим Владимирович просил передать вам это.

Она положила папку на стол.

— Что это? — спросила я.

— Документы для служебного расследования, — сказала она. — Вам нужно будет дать показания. Ответить на вопросы.

Я посмотрела на папку, но не открыла.

— Елена Викторовна, — сказала я. — Вы верите, что это я?

Она помолчала.

— Я верю в факты, — сказала она. — Факты говорят, что утечка была. Факты говорят, что у вас был доступ.

— Но я не делала этого, — сказала я.

— Я знаю, — сказала она, и в её голосе прозвучало что-то, что заставило меня поднять голову.

— Знаете?

— Я работаю с Максимом Владимировичем десять лет, — сказала она. — Я видела много утечек. И видела много подозреваемых. Вы — не тот тип.