— Какой тип? — спросила я.

— Тот, кто предаёт, — сказала она. — Вы слишком много работали, чтобы это потерять. Вы слишком много вложили в этот проект. Вы бы не стали его разрушать.

Она повернулась, чтобы уйти, но на пороге остановилась.

— Вероника, — сказала она. — Держитесь. Это не конец.

Она вышла, и я осталась одна.

Я сидела в кабинете до вечера. Смотрела в окно, как темнеет небо, как зажигаются огни в городе. Думала о Туманове. О том, как он смотрел на меня сегодня — холодно, отстранённо, как на чужую.

Он не верил в меня. Или верил, но не мог показать. Под давлением совета директоров он отстранил меня. Пожертвовал мной, чтобы спасти проект.

Я понимала логику. Но сердце отказывалось принимать.

В семь часов я выключила компьютер, собрала вещи. Когда я вышла из кабинета, в коридоре было пусто. Только в конце, у кабинета Туманова, горел свет.

Я пошла к лифту, но на полпути остановилась.

Он там. За дверью. Он, который вчера говорил, что боится меня потерять. Который сказал, что я сильная. Который обещал защищать.

Я развернулась и пошла к его кабинету.

Я постучала.

— Войдите, — услышала я его голос.

Я открыла дверь и вошла.

Он сидел за столом, в той же рубашке, что и утром, но без пиджака, с закатанными рукавами. Перед ним лежали бумаги, но он не смотрел на них. Он смотрел на меня.

— Вероника, — сказал он. — Я не ждал вас.

— Я хочу знать, — сказала я, и мой голос был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. — Вы верите, что это я?

Он помолчал.

— Я верю в факты, — сказал он.

— Это не ответ, — сказала я.

Он встал из-за стола, подошёл к окну. Город внизу горел огнями, и его силуэт на фоне стекла казался высеченным из камня.

— Вероника, — сказал он, не оборачиваясь. — Вы знаете, как работает совет директоров. Они требуют кого-то, кто ответит за утечку. Им нужна жертва.

— И вы выбрали меня, — сказала я.

Он обернулся.

— Я выбрал время, — сказал он. — Пока идёт расследование, вы отстранены. Это защищает вас.

— Защищает? — я повысила голос. — Вы отстранили меня от проекта, над которым я работала сутками! Вы сделали меня подозреваемой! Все в компании теперь думают, что это я!

— Пусть думают, — сказал он, и его голос стал жёстче. — Это лучше, чем если бы они знали, что утечка произошла из моего кабинета.

Я замерла.

— Что?

Он подошёл ко мне, остановился напротив.

— Утечка произошла из моего компьютера, — сказал он, и в его голосе не было эмоций. — Кто-то получил доступ к моему рабочему столу. Скопировал файлы. Передал немцам.

— Вы знаете, кто? — спросила я.

— Пока нет, — сказал он. — Но расследование идёт.

— И вы отстранили меня, чтобы…?

— Чтобы отвести подозрения от настоящего виновного, — сказал он. — Если бы я не показал, что принимаю меры, совет директоров потребовал бы увольнения. Не моего — вашего.

Я смотрела на него, и внутри меня всё переворачивалось. Он не предал меня. Он защищал. Своими методами. Жёсткими, холодными, но — защищал.

— Вы могли бы мне сказать, — сказала я, и голос дрогнул.

— Не мог, — сказал он. — Если бы вы знали, вы бы вели себя иначе. А нам нужно, чтобы вы вели себя как подозреваемая.

— Чтобы настоящий виновный расслабился, — поняла я.

— Да, — кивнул он. — И совершил ошибку.

Он взял меня за руку, и его пальцы были тёплыми, сухими, уверенными.

— Вероника, — сказал он. — Я обещал, что никогда не предам вас. Я держу слово.

Я смотрела на него, и слёзы снова подступили к горлу. Но теперь это были другие слёзы. Облегчения. Доверия.

— Что мне делать? — спросила я.

— Играть роль, — сказал он. — Злиться. Обижаться. Доказывать свою невиновность. Пусть все видят, что вы боретесь.

— А если меня уволят? — спросила я.

— Не уволят, — сказал он. — Я не позволю.

Он притянул меня к себе, обнял. Я уткнулась носом в его плечо, вдыхая запах ментола и кедра.

— Я не хотела, чтобы ты знал об этом так, — сказал он, и в его голосе впервые за этот день появилась усталость. — Я хотел защитить тебя.

— Ты защищаешь, — сказала я. — По-своему.

— По-другому не умею, — сказал он.

Я подняла голову, посмотрела на него.

— Научишься? — спросила я.

Он усмехнулся.

— Может быть, — сказал он. — Если ты будешь рядом.

Он поцеловал меня, и в этом поцелуе было всё. Обещание. Страх. Надежда. И что-то, что я не могла назвать, но чувствовала каждой клеткой.

Я вернулась домой поздно. Квартира встретила меня тишиной и холодом. Я прошла на кухню, налила себе чаю. Села на подоконник, глядя на ночной город.

Он не предал меня. Он защищал. Своими методами, но — защищал.

Я думала о том, что произошло сегодня. О его ледяном тоне на совещании. О косых взглядах коллег. О шёпоте за спиной. Я играла роль подозреваемой, и эта роль была унизительной. Но я понимала, что это необходимо.

Я думала о нём. О том, как он стоял у окна, говорил о совете директоров, о жертвах, о защите. О том, как он обнял меня, и я почувствовала, что он тоже боится. Не за проект. За меня.

Я взяла телефон, открыла чат с ним.

«Спасибо, что сказал правду», — набрала я.

Ответ пришёл через секунду.

«Я всегда буду говорить тебе правду. Даже если это больно».

Я смотрела на экран, и внутри меня разливалось тепло.

«Я знаю. Спокойной ночи».

«Спокойной ночи, Вероника».

Я отложила телефон, закрыла глаза.

Мне снились горы. Я шла по тропе, и ветер дул в лицо, холодный, обжигающий. А рядом шёл он. Мы не говорили, но я знала, что он здесь. И мне не было страшно.

Три дня после отстранения были самыми долгими в моей жизни.

Я приходила в офис, садилась в свой кабинет и смотрела в стену. Мои доступы к серверу были заблокированы, пароли изменены, почта проекта — закрыта. Я была изгоем. Человеком, который сидит на стуле и делает вид, что работает, но на самом деле просто ждёт приговора.

Коллеги проходили мимо моего кабинета, и я чувствовала их взгляды сквозь стеклянные стены. Косые, любопытные, злорадные. Я слышала, как они перешёптывались в коридорах. Видела, как замолкали, когда я проходила мимо.

«Новая». «Выскочка». «Предательница».

Я сидела за столом, сжимая кружку с остывшим кофе, и чувствовала, как внутри меня нарастает что-то тяжёлое, липкое. Не обида. Не злость. Решимость.

Они думают, что я сломаюсь. Они думают, что я буду сидеть и ждать, пока меня уволят. Они ошибаются.

Я поставила кружку, открыла ноутбук. Мои доступы к проекту были заблокированы, но не к общим логам системы. У меня был доступ к журналу доступа к серверу — обезличенному, но полному.

Я начала работать.

Я работала как одержимая. Часы, минуты, секунды — я анализировала логи, сопоставляла временные метки, искала аномалии. Мои глаза болели от экрана, пальцы затекли от клавиатуры, но я не могла остановиться.

Кто-то слил информацию. Кто-то, у кого был доступ. Кто-то, кто знал, где искать.

Я начала с самого очевидного: время утечки. Немцы получили данные в ночь со вторника на среду. Значит, доступ к серверу был в понедельник или вторник.

Я открыла логи доступа к папке с финансовыми отчётами. Понедельник. Три обращения — утром, днём, вечером. Всё рабочее время, всё с моего компьютера. Я работала над договором, это объяснимо.

Вторник. Четыре обращения. Три — днём, с моего компьютера. Четвёртое — в 23:47. С компьютера, которого не было в списке рабочих станций.

Я замерла.

23:47. Ночь. Кто-то зашёл в офис после работы, сел за компьютер и скопировал файлы. Чей это был компьютер? Я кликнула на идентификатор. Доступ запрещён — уровень доступа недостаточен.

Я сжала кулаки. Мне нужен был доступ к полным логам. Но у меня его не было.