Я могла бы, конечно, отказаться. Сказать: «Извините, я в отпуске, разбирайтесь сами». Но я слишком хорошо знала, что значит «разбирайтесь сами» в компании, где работает Леночка.

Это значит, что договор не найдут никогда. Что через три дня, когда немецкие партнёры позвонят и спросят, почему документы не отправлены, стрелки переведут на меня. Что Максим Владимирович Туманов, который никогда не вникает в детали, просто увидит: ответственная за документ — Лисицына. Лисицына в отпуске. Лисицына не удосужилась передать дела.

И тогда никакие объяснения не помогут.

Я взяла ключи, бросила последний взгляд на рюкзак у двери и вышла из квартиры.

В машине я включила музыку погромче, надеясь, что тяжёлый гитарный рифф перекроет внутренний монолог. Не перекрыл.

Дорога до офиса заняла сорок минут — по утреннему городу всегда было так себе, а в час пик превращалось в ад. Я ехала и думала о том, почему в этой компании всё устроено так, что работающие люди не могут отдохнуть, а те, кто только создаёт видимость работы, процветают.

Леночка. Красивая, ухоженная, с идеальным маникюром и полным отсутствием мозгов. Как она вообще попала в приёмную? По знакомству? По блату? Или Максим Владимирович просто решил, что секретарша должна радовать глаз, а не уметь работать с документами? Я видела таких девушек в каждой второй компании: они занимают места, на которых могли бы быть профессионалы, но вместо этого они точат ногти, пьют кофе и делают вид, что их присутствие — это уже работа.

А те, кто реально работает, вынуждены разгребать за ними.

Как сегодня.

Я сжала руль так, что кожаные перчатки скрипнули. Сделала глубокий вдох.

Вдох-выдох.

Я въеду в офис, найду этот чёртов договор, который, я уверена, лежит на самом видном месте, и уеду. Весь этот цирк займёт максимум час. Потом я вернусь домой, переоденусь, сяду в машину и поеду в горы.

Отпуск не потерян. Просто откладывается на час.

Я почти поверила в это.

Офис «Туманов Групп» располагался в бизнес-центре на набережной — стеклянном монолите, который отражал утреннее солнце так, что глазам становилось больно. Я припарковалась на служебной стоянке, прошла через турникеты, помахала охраннику Семёнычу, который смотрел на меня с сочувствием.

— Лисицына, а вы вроде в отпуске должны быть? — спросил он, отрываясь от монитора с камерами.

— Должна, Семёныч, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Но нашла приключения на одно место.

— Бывает, — кивнул он. — Вы не переживайте, быстро управитесь.

Я улыбнулась ему в ответ и направилась к лифтам. Внутри всё сжалось, когда двери открылись и я шагнула в прохладный полумрак кабины. Нажала кнопку двадцать третьего этажа — этажа, где располагалась приёмная и кабинеты руководства.

На каждом этаже были свои запахи. На первом — кофе из автомата и свежая выпечка из буфета. На десятом — типографская краска и бумага, потому что там сидел архив. На двадцать третьем пахло дорогим деревом, кожей и — неуловимо — деньгами.

Лифт открылся, и я шагнула в приёмную.

Здесь всё было, как всегда. Мягкий ковролин, приглушающий шаги. Строгие кожаные кресла для посетителей. Стол секретаря, за которым восседала…

Леночка.

Вот она сидела, откинувшись на спинку кресла, и с тем видом глубокой сосредоточенности, который бывает у людей, решающих вопрос жизни и смерти, точила пилочкой ногти. Её рабочее место выглядело так, будто здесь только что прошёл ураган: разбросанные бумаги, пустые чашки из-под кофе, телефонная трубка, снятая и брошенная на рычаг.

Она подняла голову, когда я вошла, и на её лице расцвела та самая улыбка, которая меня бесила больше всего — улыбка человека, который искренне не понимает, почему кто-то может злиться на неё.

— Ой, Ника, привет! — воскликнула она, даже не подумав встать. — Не думала, что ты приедешь так быстро.

Я посмотрела на часы. От её первого сообщения прошёл час. Час, за который я успела вырваться из сна, принять душ, выпить кофе, одеться и проехать полгорода. Леночка за этот час, судя по всему, только и сделала, что переместилась с одного места на другое.

— Привет, — сказала я ровным голосом, хотя внутри всё кипело. — Так что именно ты не смогла найти?

Она отложила пилочку и задумчиво посмотрела на свой идеальный маникюр, как будто это был вопрос, требующий серьёзных размышлений.

— Максиму Владимировичу срочно нужен договор по «Иннотеху», — протянула она. — А я его нигде не могу найти. Ты же всегда всё знаешь, ты же его последняя видела.

— В каком смысле «последняя видела»? — я почувствовала, как в голосе прорезаются металлические нотки. — Договор подшит в архив. В папку. С названием. На второй полке.

Леночка захлопала ресницами, и на её лице появилось выражение, которое я видела у первокурсников на экзамене, когда они не учили билеты.

— Я… ну… я смотрела вроде…

— Ты смотрела, — повторила я, медленно, как будто разговаривала с ребёнком. — Или ты сделала вид, что смотришь, чтобы не напрягаться?

— Ника! — возмутилась она. — Что ты такое говоришь? Я старалась!

Я посмотрела на её стол. Бумаги, которые она даже не удосужилась разложить по папкам. Чек из кофейни. Новая помада, которую она, видимо, купила по дороге на работу. И ни одного признака того, что кто-то здесь вообще пытался искать какой-то договор.

Вдох-выдох. Я не сорвусь. Я профессионал. Я выше этого.

— Леночка, — сказала я, и мой голос стал тихим, почти ласковым, — ты когда-нибудь смотрела в тот шкаф? — я кивнула на высокий металлический шкаф в углу приёмной, где хранилась рабочая документация.

— Смотрела, — обиженно надула губки она.

— И что ты там видела?

— Ну… папки.

— Много папок?

— Много.

— И ты решила, что искать в них — это не твоё дело?

Леночка открыла рот, чтобы возразить, но я уже шагала к шкафу. Открыла металлическую дверцу. Полки были заполнены аккуратно подписанными папками — система, которую я сама разработала два года назад, когда устала искать документы по всей приёмной. Слева — текущие проекты. Справа — закрытые. Вторая полка, раздел «Международные контракты», папка «Иннотех — договор поставки, оригинал».

Я вытащила её и положила на стол перед Леночкой.

— Вот, держи, — сказала я, чувствуя, как внутри пульсирует злость. — Можешь отнести шефу.

Я развернулась и направилась к выходу. Я была так зла, что не чувствовала своих ног. Только одна мысль: уйти отсюда. Быстро. Пока я не сказала чего-нибудь, о чём потом пожалею.

— Ника, подожди! — окликнула меня Леночка, и в её голосе прозвучало что-то новое. Не привычная ленивая беспечность, а лёгкая нервозность. — Босс сказал, чтобы ты привезла документы к нему домой. Лично.

Я остановилась.

Повернулась.

Посмотрела на Леночку, которая теперь выглядела так, будто хотела провалиться сквозь землю. На её лице читалось: «Я всего лишь передаю, что сказали».

— Лично? — переспросила я.

— Да. Он… он сказал, что хочет лично обсудить с тобой детали. Что-то связанное с немецкими партнёрами. Я не вникала.

Не вникала. Конечно, не вникала.

Я стояла посреди приёмной, сжимая в руках папку с договором, и чувствовала, как где-то глубоко внутри меня медленно, но верно закипает желание взорваться.

Максим Владимирович Туманов.

Человек, который даже не соизволил показаться в офисе. Который управлял всем через приказы, переданные по цепочке. Который, судя по всему, решил, что я — его личный курьер, готовая сорваться по первому требованию, даже когда у меня отпуск.

Я могла бы отказаться.

Я могла бы развернуться и уйти, оставив договор на столе, и пусть они сами разбираются, кто и куда его понесёт.

Но я знала, что будет дальше.

Леночка скажет, что я была, но отказалась ехать. Максим Владимирович запомнит это. А через месяц, когда будет решаться вопрос о повышении, о котором я мечтала два года, он вспомнит, что я — та самая девица, которая не удосужилась выполнить поручение.