В холле не было мебели. Только пара кресел у окна, такое же строгое, без подушек и пледов, и стеклянный столик, на котором лежала одна-единственная книга в кожаном переплёте.

Я почувствовала себя неуютно. Не потому, что дом был страшным или пугающим. А потому, что в нём не было жизни. Ни одной личной вещи. Ни одной детали, которая сказала бы: здесь живёт человек. Со своими привычками, слабостями, странностями.

Это был дом-робот. Идеальный, функциональный, мёртвый.

— Максим Владимирович! — позвала я, и мой голос прозвучал глухо, как в подвале.

Тишина.

Я переступила с ноги на ногу. Туфли на каблуках оставили на блестящем полу два чётких следа, и я на секунду испугалась, что их будет видно. Потом одёрнула себя: я здесь по приглашению, я не воровка, чтобы бояться оставить следы.

— Максим Владимирович! — повторила я громче.

Ничего.

Я прошла вперёд, заглядывая в соседние комнаты. Гостиная. Столовая. Библиотека? Комната с огромными стеллажами от пола до потолка, заставленными книгами, но без единого кресла, в котором можно было бы сесть и почитать.

Везде было пусто. Чисто. Стерильно.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не от страха — от странного ощущения, что за мной наблюдают. Я оглянулась. В холле никого. Только моё отражение в зеркальном полу, которое смотрело на меня снизу, как из-под воды.

— Ну вот, ищи его теперь, — пробормотала я себе под нос, чувствуя, как раздражение снова поднимается из глубины.

Я прошла в коридор, который уводил куда-то вглубь дома. Стены здесь были из светлого камня, на них — чёрно-белые фотографии. Города. Архитектура. Ни одного человеческого лица.

И тут я услышала звук.

Сверху.

Шаги.

Я замерла, подняла голову. В конце коридора была лестница — широкая, с коваными перилами, уходящая наверх. Шаги становились ближе. Тяжёлые. Уверенные. Такие, которые не спрашивают разрешения.

Я не знала, почему я не двинулась с места. Почему я стояла, как вкопанная, сжимая папку, и ждала. Может быть, потому что в этом доме, в этой тишине, в этом вакууме любое движение казалось лишним. Может быть, потому что я чувствовала — то, что сейчас произойдёт, изменит что-то. Не знаю что. Но что-то.

Он появился на лестнице, и я перестала дышать.

Туманов спускался медленно, и у меня было время разглядеть каждую деталь.

Он был не в костюме. Не в рубашке, даже не в футболке. Он был в полотенце.

Белом, пушистом, низко сидящем на бёдрах. Всё остальное — влажная кожа, на которой блестели капли воды, рельефные мышцы, которые хотелось рассматривать, как скульптуру, тёмные волосы, ещё мокрые после душа.

Я смотрела, как капли стекают с его плеч на грудь, с груди на живот, рассечённый кубиками пресса, и чувствовала, как внутри меня происходит что-то, чему я не давала названия. Горло пересохло. В груди стало тесно. Сердце билось где-то в ушах, глухо и тяжело.

Он не смотрел на меня. Или делал вид, что не смотрит. Его взгляд был направлен куда-то в сторону, на окно, на картину, на что угодно, только не на меня. Но я чувствовала его внимание. Как будто он видел меня всей своей кожей, каждой каплей воды, которая ещё не высохла.

Он спустился на последнюю ступеньку и остановился.

Я стояла в трёх метрах от него, и этот трёхметровый коридор казался мне пропастью. Я смотрела на его руки — сильные, с чёткими венами, на пальцы, которые держали край полотенца, и думала о том, что эти пальцы делали сегодня утром. Мыли голову. Нажимали на кнопки кофемашины. Листали документы, которые я привезла.

— Лисицына, может, уже перестанете топтаться и войдёте? — спросил он, и его голос прозвучал хрипловато, как будто он только что проснулся.

Я моргнула. Реальность вернулась с такой силой, что у меня закружилась голова.

— Хм… — Я прочистила горло, но голос всё равно прозвучал сипло. — Здравствуйте! Да, конечно.

Я сделала шаг вперёд. Потом другой. Ноги слушались плохо, как будто я слишком долго сидела в неудобной позе.

— Я… это… документы привезла, — выпалила я и протянула папку, как щит.

Он взял её. Его пальцы коснулись моих на секунду, и по коже пробежал разряд. Я отдёрнула руку, может быть, слишком резко, потому что он поднял бровь.

— Боитесь? — спросил он.

— Нет, — ответила я слишком быстро.

Он улыбнулся. Не той дежурной улыбкой, которую я видела у него на совещаниях, а какой-то другой. Более живой. Более… опасной.

— Зря, — сказал он. — Иногда бояться полезно.

Он развернулся и пошёл вглубь дома, бросив через плечо:

— Пойдём на кухню. Я просмотрю документы. А вы сделаете кофе.

Я стояла и смотрела ему в спину. Широкую, с идеальными пропорциями, с каплями воды, которые я так хотела собрать языком. Потом сделала глубокий вдох и пошла следом.

Кухня оказалась такой же стерильной, как и всё остальное в этом доме. Белоснежные шкафы без ручек, столешница из чёрного камня, барная стойка с высокими стульями. Встроенная техника, которая выглядела так, будто её никогда не использовали. Ни одной тарелки в сушке, ни одной баночки со специями, ни одной кружки с трещинкой, которая была бы «любимой».

Я чувствовала себя так, будто нахожусь в выставочном образце. Всё красиво, всё функционально, но никто здесь не живёт.

— Кофемашина там, — кивнул Туманов в сторону встроенного шкафа, который при ближайшем рассмотрении оказался техникой.

Он сел за барную стойку, положил папку перед собой и начал просматривать документы. Я подошла к кофемашине и принялась изучать панель управления.

Модель была дорогой, профессиональной. Я таких вживую не видела, только в журналах. Кнопок было столько, что я растерялась.

— Я не… — начала я.

— Чёрный. Без сахара, — сказал он, не поднимая головы.

Я промолчала. Нашла кнопку включения, подождала, пока машина нагреется, и начала экспериментировать. Первая чашка получилась слишком слабой. Я вылила, сделала вторую — покрепче. Пока возилась с кофе, краем глаза наблюдала за Тумановым.

Он сидел расслабленно, откинувшись на стул, и листал договор. Полотенце всё ещё было на нём, и я ловила себя на том, что смотрю на то, как капли воды высыхают на его коже. На плечах уже не блестели, а на груди ещё оставались. И на животе.

Я отвернулась и сосредоточилась на кофе.

Третья чашка получилась нормальной. Я поставила её перед ним, стараясь не смотреть на его руки, на его пальцы, которые держали бумаги.

— Спасибо, — сказал он, и это «спасибо» прозвучало так неожиданно, что я растерялась.

— Пожалуйста, — ответила я и отошла к окну.

Вид из кухни открывался на задний двор. Там был бассейн — огромный, с подсветкой, которая сейчас не горела. Вокруг — шезлонги, зонты, идеально ровный газон. И лес за забором. Тёмный, плотный, настоящий.

Контраст между идеальной стерильностью дома и живым, дышащим лесом был таким резким, что у меня заломило в висках.

— Вы давно в компании? — спросил он, и я обернулась.

Он смотрел на меня. Не на документы, не на окно — на меня. И в его взгляде было что-то, от чего по спине побежали мурашки.

— Три года, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Отдел внешнеэкономической деятельности?

— Да.

— Ведущий специалист?

— Да.

— Почему не руководитель?

Вопрос застал меня врасплох.

— Я… — начала я, подбирая слова. — Я подавала заявку. Но в этом году было много кандидатов.

— Вы знаете, почему вас не повысили? — спросил он, и в его голосе не было насмешки. Только спокойный, деловой интерес.

— Недостаточно опыта управления, — сказала я то, что мне сказали на собеседовании.

Он усмехнулся.

— Вам сказали неправду.

Я замерла.

— Вас не повысили, потому что вы слишком хороши на своей позиции, — сказал он. — Ваш отдел работает как часы. Документы в порядке. Сроки соблюдаются. Немцы довольны. Начальству выгодно, чтобы вы оставались там, где вы есть.