— Я знаю, — сказал он, и в его голосе вдруг появилось что-то, чего я не ожидала. Не насмешка. Не власть. Что-то похожее на… уважение? — Я знаю, Вероника. Поэтому я и хочу тебя целиком. Не только тело. Всю.

Я смотрела на него и не знала, что ответить. Внутри меня всё кричало, что это безумие, что это ловушка, что я должна бежать, пока не поздно. Но ноги не слушались. Они приросли к полу, и единственное, что я могла, — это стоять и смотреть в его чёрные глаза, в которых не было ничего, кроме уверенности.

— Я дам тебе время подумать, — сказал он. — До завтра. Но помни: отказ будет означать, что ты уходишь. Из моего дома. Из моей жизни. Навсегда.

— Ты угрожаешь мне? — спросила я.

— Нет, — сказал он. — Я предупреждаю. Я не умею быть наполовину. Если ты не готова быть со мной полностью, то лучше нам не начинать.

Я стояла, прижатая к стене, и чувствовала, как в груди бушует буря. Страх. Ярость. Желание. Обида. И где-то глубоко — унизительное, отчаянное понимание того, что он прав. Что я не смогу просто уйти и забыть. Что он уже внутри меня, под кожей, в крови, в каждой клетке.

— Мне нужно подумать, — сказала я, и мой голос прозвучал глухо, как после долгой болезни.

— Думай, — кивнул он. — Но не долго.

Он отступил на шаг, и я наконец смогла вздохнуть. Воздух ворвался в лёгкие, и я почувствовала, как кружится голова.

— Я отвезу тебя домой, — сказал он.

— Не надо, — ответила я слишком быстро. — Я сама.

Он посмотрел на меня, и в его глазах промелькнуло что-то — усмешка? сожаление? — но он не стал спорить.

— Как хочешь.

Я одевалась в его спальне, и пальцы дрожали так сильно, что пуговицы не слушались. Блузка была расстёгнута, несколько пуговиц оторваны, и я не могла вспомнить, когда это произошло. На кухне? На лестнице? В спальне?

Я нашла свои брюки на полу, рядом с кроватью. Пуговица была оторвана, молния расстёгнута. Я натянула их, чувствуя, как ткань холодит кожу.

Моё бельё лежало в углу, рядом с его полотенцем. Я не стала его поднимать. Просто оставила там, как доказательство того, что произошло. Или как улику.

Я вышла из спальни, прошла по коридору, спустилась по лестнице. В холле было пусто. Только моё отражение в зеркальном полу, которое смотрело на меня с немым укором.

— Вероника, — услышала я его голос.

Я обернулась. Он стоял на лестнице, одетый в джинсы и футболку — впервые я видела его в такой простой одежде. Он держал в руке мой телефон, который я, наверное, оставила на кухне.

— Забудь, — сказал он, протягивая мне телефон.

Я взяла его. Наши пальцы коснулись, и я отдёрнула руку, как от огня.

Он усмехнулся, но ничего не сказал.

Я развернулась и пошла к выходу.

Охранник стоял у двери, как и тогда, когда я вошла. Он не смотрел на меня, но я чувствовала, что он видит всё. Мою растрёпанную причёску. Мою блузку, которая держалась на последних пуговицах. Мои брюки без пуговицы. Моё лицо, на котором, наверное, было написано всё, что произошло.

Я прошла мимо него, не поднимая глаз. Села в машину, завела двигатель.

Ворота открылись передо мной, как будто ждали, когда я уеду. Я выехала на дорогу, и они закрылись за моей спиной с тихим, почти ласковым щелчком.

Дорога была пустой. Раннее утро, серое небо, туман, который стелился над полями. Я ехала и чувствовала, как дрожат руки на руле.

Внутри меня бушевало всё сразу.

Стыд. Горячий, липкий, как смола. Я переспала с начальником. На его кухне. На столешнице, где он, наверное, завтракает. Я кричала. Я молила его. Я вцепилась в него так, что, наверное, оставила следы на его спине.

Ярость. Холодная, острая, как лезвие. Он использовал меня. Он вызвал меня под предлогом договора, который даже не открыл. Он хотел меня — и получил. И теперь диктует условия, как будто я не человек, а вещь, которую можно перевезти в новый дом, как мебель.

И возбуждение. Невыносимое, унизительное, всё ещё пульсирующее где-то глубоко. Моё тело помнило его прикосновения, его запах, его голос, который говорил: «Ты моя». И оно хотело ещё. Оно было готово развернуться и поехать обратно, в этот дом, в его постель, в его объятия.

Я сжала руль так, что побелели костяшки.

— Нет, — сказала я вслух. — Нет. Это неправильно.

Я включила музыку, надеясь, что громкий звук заглушит голоса в голове. Но музыка только мешала. Я выключила её, и в тишине салона мои мысли зазвучали оглушительно.

«Ты переезжаешь ко мне».

«Завтра мы едем подавать заявление в ЗАГС».

«Твоё тело уже дало мне своё согласие».

Я ударила ладонью по рулю. Боль обожгла ладонь, но это помогло. На секунду.

— Кто он такой, чтобы решать за меня? — спросила я пустоту. — Кто он такой, чтобы говорить, где мне жить, за кого замуж, как жить?

Ответа не было. Только дорога, которая тянулась вперёд, и туман, который становился всё гуще.

Дома я бросила ключи на тумбочку, разулась и прошла на кухню. Всё было так же, как я оставила — чашка с остывшим кофе, рюкзак с трекинговыми ботинками у двери, папка с договором на столе.

Я села на подоконник, обхватила колени руками и уставилась в окно.

Город просыпался. Зажигались огни в окнах, по улицам потянулись машины, люди шли на работу. Обычный день. А моя жизнь только что перевернулась.

Я достала телефон. Несколько пропущенных от Кати. Сообщение от мамы: «Вероничка, как дела? Отпуск начался?»

Я смотрела на экран и не знала, что ответить.

«Мамуль, я только что переспала с начальником, и теперь он хочет, чтобы я переехала к нему и вышла замуж, а я не знаю, хочу ли я этого или уже схожу с ума».

Я удалила сообщение, не отправив.

Набрала Кате.

— Ника! — подруга ответила после первого гудка. — Ты где? Я звонила, волновалась!

— Кать, — сказала я, и голос дрогнул. — Я влипла.

— В каком смысле?

— Я была у Туманова.

— На работе? Ты же в отпуске…

— Нет, — перебила я. — У него дома. Он вызвал меня с договором. А потом…

Я замолчала. Как рассказать подруге то, что произошло? Как объяснить, что я, взрослая женщина, ведущий специалист с трёхлетним стажем, потеряла контроль над собой на его кухне?

— Ника, — голос Кати стал серьёзным. — Что случилось?

— Я переспала с ним, — выдохнула я.

Тишина. Я слышала, как Катя дышит в трубку, и ждала, что она скажет.

— Ничего себе, — наконец произнесла она. — А он…

— Он хочет, чтобы я переехала к нему, — перебила я. — И подать заявление в ЗАГС. Завтра.

— Что?! — Катя чуть не закричала. — Он с ума сошёл?

— Видимо, да, — я криво усмехнулась. — Или я.

— Ника, ты что, согласилась?

— Нет, — сказала я. — Сказала, что подумаю.

— И что думаешь?

Я посмотрела в окно. На город, который просыпался. На свою жизнь, которая только что разделилась на «до» и «после».

— Не знаю, Кать, — сказала я честно. — Я не знаю.

Я просидела на подоконнике до самого вечера.

Солнце село, город зажёг огни, а я всё смотрела в окно и пыталась понять, что делать.

Мысли путались. Я вспоминала его руки, его губы, его голос, который шептал: «Ты моя». И внутри всё сжималось от желания.

Потом я вспоминала его слова о переезде и ЗАГСе — и меня накрывало холодной волной страха.

Он не спрашивал. Он требовал. Он ставил условия. «Отказ будет означать, что ты уходишь из моей жизни навсегда».

Это был ультиматум. И он знал, что я не смогу отказаться.

Потому что я уже не могла представить свою жизнь без него. Без его голоса, без его взгляда, без его прикосновений. Это было безумие — мы знакомы всего несколько часов, а он уже стал частью меня. Как наркотик. Как зависимость.

Я взяла телефон. Нашла его номер — тот самый, с которого он писал мне вчера.

«Мне нужно больше времени», — набрала я, но не отправила.