— Можно просто есть, — предложила я. — Они не кусаются.

Достопочтенный супруг попробовал вилкой.

— Вкусно, — констатировал он.

— Знаю, — согласилась я.

— Слезник сделал?

— Слезник помог. Основное — я.

Люстер опустил взгляд на миску, потом поднял его на меня с удивлением.

— Вы умеете готовить?

— Умею.

— Это неожиданно.

— Почему? — я искренне поинтересовалась.

— Прежде вы никогда...

— Люстер, — мягко перебила. — Пельмени стынут.

Он помолчал секунду, потом взял следующий.

— Вы правы.

Это был, пожалуй, лучший обед за всю неделю. И дело было не только в пельменях, хотя пельмени получились отличными. Рэт потом еще два дня расспрашивала меня про другие блюда «из ваших краев», и я ей рассказала про борщ, чем вызвала легкое замешательство, и про оливье, чем вызвала замешательство глубокое, потому что описание «режешь все что есть и заправляешь майонезом» требует знания слова «майонез», которого в местном лексиконе не обнаружилось. Но это уже другая история.

Главным событием прошедших дней для меня лично была не кухня и не экскурсия с Пимом. Главным была постепенно нарастающая уверенность в том, что я нахожусь здесь не временно в смысле «переждать и вернуться», а временно в смысле «пока не поняла, как живут здесь по-настоящему». И разница между этими двумя временными была принципиальная. В первом варианте надо сидеть тихо, не высовываться, не привязываться и ждать. Во втором — знакомиться с людьми, учиться, пробовать, задавать вопросы и лепить пельмени с поваром, у которого усы принимают самостоятельные решения. Я выбрала второй вариант не потому что отказалась от мысли о возвращении, а потому что до возвращения надо же как-то жить, и жить нормально всегда лучше, чем жить в ожидании. Это и называется адаптация. Хотя иногда она давалась не без приключений. Случай с Бетой, например.

Горничная заглянула ко мне в субботу утром, чтобы поменять постельное и полотенца, а я в этот момент тихонько мурлыкала какую-то песню — ту самую, что в прошлой жизни слышала из телефона соседки по лестничной клетке раз двести. Бета сначала не обратила внимания, потом остановилась.

— Госпожа, это что за мотив?

— Что? А, это... народная. Из дальних земель.

— Слова странные.

Я мысленно повторила строчку, которую напевала. Там что-то было про проспект, кофе и понедельник. На местном языке эти слова существовали, но в таком сочетании смысла не имели совершенно.

— Образно, — объяснила я. — В тех краях поэзия вообще метафоричная.

Бета подумала, кивнула и пошла менять полотенца. Я выдохнула.

Или другой случай: разговор с Пимом во время экскурсии, когда он показывал мне оружейную и объяснял что-то про один из мечей — старинный, с гравировкой. Я слушала, кивала, и в какой-то момент совершенно непроизвольно сказала:

— Подожди, дай загуглю.

— Что, госпожа? — Пим остановился.

— Это значит... дай подумаю, — поправилась мгновенно. — Старое уточняющее слово.

Хуже дело обстояло с Рэт на следующий день после пельменей: девочка спросила, как называется место, откуда я знаю столько всего необычного, и я, не подумав, брякнула:

— Саратов.

— Са... что? — девочка нахмурилась.

— Маленький город на востоке. Далеко, — добавила быстро.

— Никогда не слышала.

— Ну и правильно. Не особенно примечательный, честно говоря. Река есть, небо серое полгода.

Служанка посочувствовала и больше не спрашивала. Я поставила себе мысленный минус в журнал осторожности и решила, что пора бы сформулировать легенду о происхождении «необычных знаний». Что-то убедительное, внутренне непротиворечивое и достаточно расплывчатое, чтобы при необходимости в него можно было вписать любые странности. В конце концов придумала: дальние родственники со стороны матери, путешественники, которые привезли блюда и песни из заморских краев. Плюс к тому, долгий сон после магического переноса, о котором Йона успела всем рассказать, оставил достаточно пространства для версии «от долгого сна иногда бывает путаница в голове, поэтому госпожа иногда говорит непонятные слова». Бета этой версии верила. Пим тоже, кажется. Рэт сомневалась, но молчала из деликатности. Тобиас наверняка докладывал обо всем этом Вориану. Не знала, как именно звучало в докладе «госпожа сказала непонятное слово «загуглю»», но рассчитывала, что Вориан решит, что у Тобиаса проблемы с орфографией.

К концу недели я обнаружила, что начинаю ориентироваться в замке без Пима. Не идеально: до северного крыла еще шла методом проб, и однажды обнаружила себя в помещении, похожем на кладовую с неизвестными предметами, и тихо вышла, не трогая ничего руками. Но в целом — ориентировалась. Знала, где кухня, где сад, где библиотека, где лестница к наблюдательной башне за закрытой дверью. И знала, что кабинет Люстера на третьем этаже правого крыла — дверь без таблички, постучать и ждать «войдите», — это место, куда при желании можно зайти. Это открытие, пожалуй, было главным итогом недели. Не потому что зайти было нужно прямо сейчас, а просто хорошо знать, что можно.

Но ничто хорошее не длится вечно. Это правило работало в Саратове, работало в любом другом месте, и, как выяснилось, прекрасно работало в мире магии, архимагов и беседок с видом на горы. Мироздание, судя по всему, принципиально против того, чтобы я сидела в тишине и пила чай спокойно дольше двадцати минут подряд.

А ведь все так хорошо начиналось. Закат как раз подбирался к горизонту — неторопливо, красиво, с тем самым оранжево-розовым разливом, который в прошлой жизни я видела разве что на заставке рабочего стола. Беседка была укутана в мягкий вечерний свет, шаль грела плечи, чай в чашке пах чем-то травяным и одновременно сладким, и я сидела, закинув ногу на ногу, и думала, что живу в шоколаде. Йона умчалась за пирожными; я ее отправила с чистой совестью, потому что насчет лишних килограммов совершенно не переживала. Тело настоящей Алисы питалось травой и принципами, и до моего появления явно пребывало в состоянии хронического воздержания от всего вкусного, так что пирожные были делом справедливости. Реабилитация, так сказать.

Я потянулась за чашкой, сделала глоток, прикрыла глаза, вдохнула вечерний воздух с запахом сада и далекого леса и подумала, что все-таки хорошо быть живой, пусть даже в чужом теле и в чужом мире. И вот именно в этот момент из кустов с правой стороны беседки раздалось шевеление. От неожиданности рука дернулась, и горячий чай выплеснулся прямо на рукав платья.

— С-с-с... — произнесла я по-русски то, что в переводе на местный язык не имело аналогов, но по интонации было абсолютно понятно без перевода. Я смотрела на темное пятно на светлой ткани с таким чувством, с каким смотрят на первый признак конца цивилизации.

Кусты окончательно раздвинулись, и из них шагнула моя головная боль. Темно-русый, широкоплечий, с лицом с обложки любовного романа категории «страстный незнакомец» и с выражением человека, который явился сюда с заранее заготовленным монологом и намерен его произнести при любых обстоятельствах. Любовник собственной персоной, хотя имени его я еще не имела чести знать.

— Алиса, — произнес он бархатным полушепотом. — Я снова здесь. Не мог не прийти! Каждый закат я думаю о тебе, и...

— Ты мне только что испортил платье, — перебила я, глядя на пятно.

Мужчина запнулся.

— Что?

— Ты вынырнул из кустов, я дернулась, и чай пролился. Ты понимаешь, что Йона теперь скажет?

Он смотрел на меня с видом человека, который готовился к драматичному воссоединению, а попал на разбор бытового ущерба.

— Алиса, я не о платье...

— А я о платье! — я поставила чашку на столик со звуком, который достаточно красноречиво выражал все, что я думала о незваных гостях из кустов. — Давай быстро. Чего надо?

Парень выпрямился, набрал воздуху в грудь — явно для следующего захода на монолог — и произнес с придыханием:

— Когда же мы снова увидимся под покровом ночи?