Одевание превратилось в целую церемонию, потому что платье застегивалось сзади на бесконечную вереницу крошечных пуговиц, и пока Йона с ловкостью профессионального иллюзиониста справлялась с каждой из них, я стояла столбом и думала, что в прошлой жизни одевалась секунд за тридцать. Максимум за минуту, если в спешке теряла один носок.

— Теперь волосы, госпожа, — скомандовала Йона, усадив меня перед туалетным столиком с таким количеством флаконов, баночек и щеточек, что впору было открывать косметический магазин.

Руки у нее были умелые — это нужно признать. Она расчесала длинные волосы, а потом заплела их в сложную конструкцию, которую я бы лично никогда не смогла воспроизвести даже при наличии трех дополнительных рук и обучающего видео. Несколько прядей она оставила свободными, обрамляя лицо, и закрепила небольшими шпильками с крошечными серебряными звездочками на концах.

— Вот, — удовлетворенно сказала она. — Теперь туфли.

Обувь оказалась бархатной, того же зеленого оттенка, что и платье, с небольшим устойчивым каблуком. Это был, пожалуй, первый момент с момента пробуждения, который вызвал у меня что-то похожее на симпатию к предыдущей хозяйке тела. Не балетки на картонной подошве, не шпильки-убийцы, а нормальная обувь, в которой можно ходить, не рискуя сломать ногу на первом же витке лестницы.

— Замечательно, — подвела итог Йона, сложив руки перед собой с видом полководца после успешной кампании. — Сейчас распоряжусь, чтобы принесли сюда завтрак.

Я изогнула бровь.

— Зачем сюда? Давай спустимся вниз на свежий воздух.

Служанка, мягко говоря, обалдела.

— Госпожа... — Начала она осторожно, как обычно разговаривают с людьми, у которых незадолго до этого что-то случилось с головой. — Вас точно бес не попутал? После двух дней сна? Потому что вы никогда...

— Йона, я тебя сама сейчас попутаю, — любезно пообещала я. — Тащи еду в беседку. Нормальную еду, слышишь? Нормальную!

Последнее слово я выделила голосом особо, вложив в него все свои чаяния о том, что «нормальная еда» и «нарезанные овощи на деревянной дощечке» — это не синонимы. Йона захлопала глазами, потом что-то решила для себя, энергично кивнула и быстро шмыгнула за дверь, успев на прощание пообещать, что все сделает немедленно. Дверь закрылась с мягким щелчком, и я осталась одна.

Несколько секунд я просто стояла посреди роскошной спальни, слушая тишину — плотную тишину без гула машин за окном, без соседского телевизора сквозь стену, без кота Машки, который обычно в это время что-то ронял на кухне. Потом медленно села на край кровати, сцепила руки на коленях и попыталась собрать мысли в подобие логической конструкции.

Итак. Вчера вечером — или, судя по всему, два дня назад — я засыпала в Саратове в обнимку с телефоном, на котором недосмотрела сериал. А проснулась здесь в теле некой Алисы Фейр, урожденной неизвестно кого, замужней за архимагом с говорящим именем Люстер, в башне, которая по размерам и убранству превосходила все, что я когда-либо видела за пределами музеев и исторических драм.

Подниматься не хотелось. Кровать, гадина, была слишком мягкой и как будто намеренно цеплялась за здравый смысл. Но любопытство в конечном счете пересилило. Я встала, подошла к большому зеркалу в резной раме и посмотрела на себя внимательно, впервые по-настоящему. На меня смотрела девушка, которой я не была. Светлые волосы, сложно заплетенные Йониными умелыми руками, с серебряными звездочками в прядях. Лицо правильное, с тонкими чертами и той холодноватой красотой, которая обычно бывает у героинь в романах, написанных людьми, никогда не видевшими реальных женщин. Кожа бледная, почти фарфоровая, с легкой синевой под глазами — то ли от долгого сна, то ли от хронического пребывания в помещении. Глаза серые, светлые, с каким-то странным выражением растерянности, которое было уже явно моим, а не Алисиным. Рост приличный, фигура аккуратная, и зеленое платье сидело так, будто было сшито именно на нее, что, впрочем, вероятно так и было. В общем, красивая. Объективно красивая. Даже раздражает немного.

Я вздохнула и отошла от зеркала. Значит, что мы имеем? Судя по эмоциональному диапазону Йоны и тому, как она рассказывала о свадьбе, настоящая хозяйка тела питалась как кролик с идеями о ЗОЖ, не покидала спальню без крайней необходимости, плакала на собственной свадьбе и, по всей видимости, была не в восторге от замужества. Муж, со своей стороны, тоже восторга не испытывал — человек, желающий магией развеять город при первом удобном случае, явно не является образцом супружеской радости. Совместный портрет вырисовывался живописный: она несчастная, он мрачный, башня каменная, брак по принуждению, и никто никому не рад. Меня это не очень волновало. В чужих проблемах разбираться буду по мере поступления.

Я снова подошла к окну. Вид отсюда открывался такой, что у любого нормального человека должно было перехватить дыхание. И у меня перехватило, несмотря на всю сумятицу в голове. Лес внизу зеленел свежей весенней зеленью, с проседью серебристых берез и темными пятнами елей, и уходил вдаль, где начинались предгорья. Горы на горизонте были не грозными и не мрачными, а скорее торжественными, как декорация к очень хорошему фильму. Вдоль подножия башни вилась спокойная речка с такой прозрачностью воды, которая в Саратове не снилась никому и ни при каких обстоятельствах. Вдали угадывались черепичные крыши каких-то домиков, рыжие и охряные, утопающие в садах.

Смотрела я на все это и думала, что настоящая Алиса была, по всей видимости, круглой дурой. Как можно сидеть взаперти в башне и питаться страданиями, когда за окном вот это все? Когда лес, горы, речка, рыжие крыши и синева такая, что глаза сами начинают улыбаться? Она, очевидно, просто не видела слякотного саратовского ноября, когда небо становится цвета несвежей ваты, под ногами хлюпает что-то неопределенное, а солнце уходит в отпуск где-то в конце октября и возвращается только по весне. Вот тогда бы она по-настоящему оценила горы и речку. Тогда бы и из кровати выползла, я уверена. А уж из башни — тем более.

Топот на лестнице появился раньше, чем я успела придумать хоть какой-то план на ближайший час. Дверь распахнулась с энергичностью, и на пороге возникла Йона с выражением лица, будто уже спустилась вниз, поднялась обратно и готова повторить весь подвиг столько раз, сколько потребуется.

— Госпожа, а вы чего не спускаетесь? Там все готово: еда стынет, в беседке такой воздух замечательный, а вы стоите и смотрите в окно как... — Она запнулась, подбирая сравнение, — ...как будто впервые его видите.

Я открыла рот, потом закрыла. Вот в этом и была проблема, о которой я не подумала: как спускаться, если понятия не имею, куда именно спускаться? Башня снаружи выглядела монументально. Внутри, судя по всему, имела несколько этажей с разветвленной сетью коридоров, и единственное, что я знала точно — внизу есть беседка и туда ведет какая-то лестница. Самостоятельные исследования в этом направлении грозили обернуться тем, что меня обнаружат через три часа заплутавшей между кладовой и библиотекой архимага с видом совершенно невменяемым.

— Задумалась, — сказала с максимально достоверным видом.

Йона, судя по лицу, в это не очень поверила, но спорить не стала.

— Тогда пойдемте, госпожа. Я провожу.

Лестница оказалась именно такой, какой и должна быть лестница в башне уважающего себя архимага — то есть бесконечной. Каменные ступени уходили вниз широкими пролетами, вдоль стен горели светильники с холодным синеватым огнем, который явно не имел ничего общего с обыкновенными свечами, а каждый поворот открывал то массивную дверь с кованой ручкой, то гобелен с батальной сценой, то узкое окно-бойницу, в которое врывался свежий весенний воздух. Я шла за Йоной, старательно изображая, что хожу здесь каждый день и мне совершенно не интересно, что находится за каждой из закрытых дверей, хотя на самом деле любопытство грызло меня с настойчивостью голодного бобра.

— Скажи мне, — произнесла я как бы между делом, пока мы огибали очередной пролет, — а почему вообще я живу в башне? Это такая традиция?