— Учту, — произнес он.

— Буду признательна.

Я направилась к двери, уже взявшись за ручку, когда Люстер сказал за спиной:

— Алиса?

Я обернулась.

— Крупный шрифт, — повторил он без интонации. — Следующий раз можете читать до конца.

Я уставилась на него три секунды.

— Это приглашение шпионить за вашей корреспонденцией?

— Это уведомление о том, что ничего секретного от вас нет.

Вышла из кабинета, закрыла за собой дверь и добрых пять шагов шла по коридору, пытаясь переварить что-то хорошее и при этом не показывать это слишком очевидно. Получалось средне. Но коридор был пустой, Тобиас явно ушел в другое крыло, так что свидетелей не имелось.

— Ничего секретного, — пробормотала себе под нос, и это прозвучало теплее, чем должно было.

Из западного окна в конце коридора была видна пустая дорога, горы стояли на горизонте, и где-то в дальнем крыле Тобиас, вероятно, уже сочинял очередной доклад о жизни замка для работодателя, который ждет результатов своих восьмимесячных инвестиций.

Жалко его было немного. Совсем немного, но все же.

Глава 6. Осваиваюсь, никого не трогаю

Неделя прошла на удивление сносно, что само по себе настораживало, потому что когда жизнь течет сносно, обычно что-то копится, а потом прилетает разом и в самый неподходящий момент. Но пока ничего не прилетало, и я решила воспользоваться затишьем по назначению.

Люстер существовал преимущественно в кабинете и лаборатории, которая располагалась в нижнем крыле замка за дверью с таким количеством замков, что любопытство немедленно набирало обороты при виде их. Что там происходило, слуги объясняли уклончиво: «опыты», «работа», «господин занят». Занят, значит. Ну и пусть занят, мне не скучно. К вечеру он, как правило, появлялся, и мы ужинали вместе, иногда молча, иногда с разговором, который начинался коротко и неожиданно разворачивался во что-то куда более интересное. Однажды он рассказал мне про историю Хребта Трех Королей, и это оказалось настолько захватывающим, что я даже забыла отвлечься на горячий пирог, который слуга поставил прямо передо мной. Потом спохватилась, посмотрела на остывшее блюдо, потом на Люстера, который говорил ровно, как профессор, и подумала, что жизнь складывается странно, но не без достоинства. Спали мы в одной кровати с принципиальностью двух параллельных прямых — рядом, но без пересечений. Туалетный столик с сорока одной баночкой занял свое место. Второй шкаф стоял. Утро начиналось с того, что Люстер уходил раньше, а я просыпалась на своих трех четвертях территории и вспоминала, где нахожусь. Уютно, если честно.

Освоение замка шло по плану. По моему плану, разумеется, потому что Люстер никакого плана не предлагал, а просто молча существовал рядом, и это само по себе было определенного рода отношением. Слуг в замке оказалось больше, чем я предполагала: помимо Йоны, Тобиаса с его шпионскими наклонностями, Руфя и стражников у ворот, обнаружились еще горничные, кухонный персонал, конюхи, человек, который занимался исключительно библиотекой и реагировал на любое приближение к полкам с нездоровой нервозностью, а также мадам Вертель — экономка, о которой Люстер упоминал в первый разговор в кабинете. Мадам оказалась женщиной лет пятидесяти с видом человека, который перевидал всякого и удивить его уже невозможно, но произвести впечатление при желании еще можно. Она смотрела на меня первые два дня примерно так же, как смотрит опытный диспетчер на новое программное обеспечение: с профессиональным интересом, некоторым скептицизмом и готовностью выявить неполадки, как только они себя обнаружат. Я держалась ровно, не выкаблучивалась и старалась не задавать вопросов, которые совсем уж явно выдавали бы масштаб моего незнания. Вопросы, которые нельзя было обойти, я формулировала как «напомните мне», «хочу уточнить» или просто задавала Йоне, потому что Йона отвечала без анализа, из чистой любви к рассказыванию.

К концу первых трех дней мадам Вертель объявила мне, что найдет слугу для экскурсии по замку. Объявила это с таким видом, будто сама приняла это решение и снизошла до того, чтобы сделать мне одолжение, хотя на самом деле накануне я как бы невзначай попросила Йону намекнуть экономке, что госпоже, мол, хотелось бы осмотреться, а господин занят. Слугой, которого нашли, оказался Пим — невысокий, лет двадцати пяти, с таким добросовестным круглым лицом, что при взгляде на него немедленно хотелось дать пятерку за поведение. Пим водил меня по замку два часа с готовностью гида, которого попросили провести экскурсию по самому любимому месту в мире. Он рассказывал про каждую комнату, про историю каждого гобелена, про то, почему дверь в северном коридоре ни в коем случае нельзя трогать без специального разрешения — там был один опыт господина три года назад, который завершился не совсем так, как планировалось, и с тех пор в замке действовало негласное правило про ту дверь. Дверь я обошла стороной с уважением. Правила, установленные магическими экспериментами, нарушать не следует. Это и в обычной жизни справедливо, а в жизни с архимагом — тем более.

Замок оказался значительно больше, чем выглядел снаружи, что могло объясняться или грамотной архитектурой, или магией, или тем и другим сразу. Помимо жилых покоев, кабинета и лаборатории, имелись: большая столовая на случай официальных мероприятий, которую, судя по виду мебели, использовали нечасто; малая гостиная с камином и горой подушек, которую, по словам Пима, иногда занимал господин для чтения — это меня почему-то очень умилило; оружейная комната с экспонатами, которые категорически отсоветовали трогать; несколько гостевых покоев; и огромная библиотека, которую я уже знала, но с Пимом прошла снова и убедилась, что в первый раз увидела хорошо если треть.

— А что за этой дверью? — спросила я, указав на неприметную низкую дверь в конце библиотеки.

Пим покосился на нее и вернул взгляд ко мне с выражением человека, которому хотели бы ответить честно, но лучше сначала проверить, хватит ли слушателю устойчивости.

— Башня Наблюдения, госпожа. Господин туда ходит иногда ночью. Говорят, оттуда виден весь магический горизонт Эларис.

— Это красиво?

— Я не заходил, — признался парень. — Мне туда нельзя.

— А мне?

— Я не знаю, госпожа. Наверное... наверное, вы могли бы спросить у господина.

Вот это конструктивно! Мысленно отметила Башню Наблюдения в список вопросов к мужу. Список этот вообще-то рос с каждым днем, что было, с одной стороны, хорошо — есть о чем говорить за ужином, а с другой стороны, слегка напрягало, потому что вопросы по большей части были такими, которые нормальный человек не задает своему мужу через три месяца после свадьбы.

Слуги, с которыми удалось познакомиться в ходе экскурсии и просто в ходе жизни в замке, реагировали на меня по-разному. Одни явно расслабились: прежняя хозяйка жила в башне и к ним не спускалась, а я ходила, здоровалась, иногда останавливалась поговорить. Это поначалу вызывало состояние легкого шока, потом привыкли. Горничная Бета — пожилая, с неизменно поджатыми губами и профессиональным взглядом, который замечал пыль там, где обычный человек видит чистоту, — первые два дня отвечала мне не более чем двумя словами. На третий день, когда я похвалила, как хорошо она протерла витражи в западном коридоре, губы у нее разжались, и выяснилось, что под ними прятался вполне нормальный человек с мнениями и даже с чем-то похожим на юмор. Тобиаса я, разумеется, знала в том смысле, в каком знаешь человека, чья роль тебе известна. Он держался безупречно: вежлив, аккуратен, всегда при деле. Я отвечала ему той же вежливостью, и мы сосуществовали в рамках взаимного профессионального уважения, за которым у одного из нас скрывалось знание о том, что второй работает на стороне. Это называется сложные взаимоотношения, и в подобных жизнь меня периодически тренировала.

Но главным событием недели — безоговорочно, без конкуренции — стала история со Слезником. Слезник был поваром. Именно так его и звали: просто Слезник. Одним словом, без фамилии. Почему — никто не объяснил, и я решила не уточнять, потому что имена в этом мире вообще отличались определенной живописностью, а расспрашивать о каждом значило бы обнаружить полное незнание азбучных местных вещей. Слезник был поваром хорошим — это подтверждала еда, которая каждый день появлялась на столе с качеством, ради которого в прежней жизни я бы пошла в ресторан и оставила там половину зарплаты. Внешность его при этом слегка расходилась с образом вдохновенного кулинара. Он был с широким, красноватым лицом, с усами такого размера, что они, судя по всему, принимали самостоятельные решения о своей конфигурации. Голос у него был громкий, манера говорить — безапелляционная, и на кухне он царил с тем видом, с каким цари обычно царят на завоеванных территориях.