Меня на кухне никогда не видели, что выяснилось из реакции при первом появлении: все замерли в позах людей, застигнутых разновидностью стихийного бедствия. Бета, которая в тот момент зашла за чем-то следом, объяснила потом, что госпожа на кухню не ходила принципиально — из убеждений, видимо. Ну или из-за капусты.

Я пришла на кухню на четвертый день, огляделась, оценила масштаб и почувствовала нечто родное. Кухня большая, каменная, с тремя очагами и множеством подвешенных пучков трав. Инструменты незнакомые, ингредиенты местами тоже, но в целом — кухня. Хаотично уютная, как и должна быть.

Слезник посмотрел на меня с тем выражением, с каким полководец смотрит на неожиданно появившегося в его ставке иностранного дипломата — насторожен, но держит лицо.

— Госпожа?

— Слезник, — я обвела кухню взглядом. — Хочу кое-что приготовить.

— Что именно, госпожа?

— Пельмени.

Слово из другого мира буквально, поэтому вылетело в местный воздух и повисло там с видом предмета, который никому не знаком и непонятно, что с ним делать. Слезник смотрел. Помощница повара, девочка лет шестнадцати по имени Рэт, тоже смотрела. Еще один работник кухни, возившийся с дровами в углу, на секунду остановился.

— Пэ... — начал Слезник.

— Пельмени, — повторила я невозмутимо. — Это тесто вокруг мяса. Варится в воде.

Формулировка была исчерпывающей в смысле точности и при этом не производившей никакого впечатления, потому что по лицу Слезника было ясно: он слышит слова, понимает каждое по отдельности, но конструкция «тесто вокруг мяса, которое варится» была для него чем-то на уровне архитектурного откровения.

— Тесто... вокруг мяса? — переспросил он с удивленной интонацией.

— Именно. Тесто раскатывается тонко, мясо рубится мелко с луком, заворачивается и варится. Дайте муку, воду, яйцо и фарш — свиной или говяжий, лучше смешать.

Повар посмотрел на меня, потом на Рэт, потом снова на меня. Потом, судя по всему, принял решение, что спорить с хозяйкой замка о форматах приготовления пищи — это не та битва, в которую стоит вступать, и кивнул.

— Раскатку дать?

— Давайте все!

Дали действительно все. Я вымыла руки, закатала рукава — Рэт при виде этого издала тихий звук и немедленно прикрыла рот ладонью, — насыпала муку горкой, сделала в ней лунку, добавила воду и яйцо и начала месить. Кухня замерла. Не вся, разумеется, но в той мере, в которой кухня может замереть: Слезник перестал двигаться, Рэт перестала что-то мешать в горшке, работник с дровами незаметно прислонился к стене и смотрел с видом зрителя, который пришел за одним, а увидел другое.

— Что-то не так? — не отрываясь от теста, поинтересовалась я.

— Госпожа, — начал Слезник осторожно, — вы... своими руками...

— Это тесто, а не магический ритуал. Смотри внимательно, потому что руки у меня будут в муке и объяснять я буду по ходу.

Мужик выдохнул и придвинулся. Рэт тоже придвинулась. Работник с дровами остался у стены, но тоже развернулся.

— Пока вымешивается тесто, — продолжала я, — возьми мясо и порежь мелко. Не через мясорубку — здесь, судя по всему, ее нет — а ножом, мелко. Добавь лук, соль, немного перца. Если есть что-нибудь острое, тоже можно добавить.

— Есть красный перец молотый, — оживился Слезник, потому что специи — это была его территория, и на ней он чувствовал себя увереннее.

— Отлично, только чуть-чуть. Не перестарайся.

— Я никогда не...

— Слезник.

— Немного, — согласился он.

Тесто вышло хорошим — я определила на ощупь, не глядя, потому что руки помнили. Странная штука эта мышечная память, не забылась при переносе. То есть это тело никогда не лепило пельменей, но руки у меня, Александры Громовой, лепить умели. Они и лепили, пока нынешние пальцы с перламутровыми ногтями справлялись с непривычным занятием с неожиданной сноровкой.

Я раскатала тесто, вырезала кружки и начала лепить первый. Рэт, примостившаяся у стола, смотрела с таким вниманием, с каким смотрят на фокусника в момент между «рука пустая» и «откуда кролик».

— Кладешь начинку сюда, вот столько, — показала я. — Складываешь пополам, защипываешь край крепко, иначе развалится в воде, и соединяешь концы.

— Зачем соединять концы? — немедленно уточнила девочка.

— Так красивее, — честно ответила я. — И чтобы удобнее брать.

— А-а, — кивнула Рэт понятливо.

Слезник тоже склонился к столу, и усы его шевелились с нарастающим интересом, которого он уже не скрывал.

— И это варится в воде? — уточнил он. — Просто в воде?

— В соленой кипящей воде. Минут пять-семь после того, как всплывут. Они сами всплывут, когда приготовятся.

— Сами… — Повторил повар. — …всплывут.

— Именно.

— Это... занятно.

Я расценила «занятно» как наивысший балл похвалы от человека с такими усами и продолжила лепить. Рэт начала лепить следом. Я показала дважды, и девочка освоила движение с той легкостью, с какой молодые люди всегда осваивают ручной труд, потому что у них нет предрассудков насчет того, как должно выглядеть приготовление еды. Слезник наблюдал, потом тоже взял кусок теста, примерил движение — пальцы у него оказались неожиданно точными для человека такой комплекции — и слепил вполне приличный экземпляр.

— Вот. — Я одобрительно кивнула. — Видишь?

— Вижу, — сказал он с некоторой обиженностью, потому что намекать, что повар справился с задачей, которую только что показала хозяйка замка, — это был удар по профессиональной гордости, пусть и легкий.

Потом полетело. Мы лепили быстро, тесто убывало, Рэт успевала и подкатывать, и лепить, и вообще оказалась при деле чрезвычайно толковой. Работник с дровами в какой-то момент незаметно переместился поближе. Я не гнала.

— А что с этим потом делают? — Рэт разглядывала слепленный ряд с творческим удовлетворением.

— Едят с маслом или со сметаной, если есть. У вас есть сметана?

Девочка и Слезник переглянулись.

— Какая-такая «сметана», госпожа? — поинтересовались у меня.

Я подняла взгляд.

— Это... — Я секунду думала, подбирая замену. — Кислые сливки. Густые такие из молока. Бывает?

— А! — Рэт хлопнула в ладоши. — Как у деревенских делают! С молока снятое, которое потом стоит? Это у нас есть, только мы его «кислой гущей» зовем!

— Вот и отлично. Пусть будет «кислая гуща».

— Надо же, — пробормотал Слезник, явно обновляя внутреннюю картину мира. — Одно и то же, а разные слова.

— Мир большой, — согласилась я нейтрально.

Вариться их поставили в большом горшке с соленой водой, и все трое стояли рядом и смотрели. Это была, наверное, самая торжественная сцена наблюдения за кипящим горшком, которую я когда-либо видела. Когда первые белые комочки начали всплывать на поверхность, Рэт схватила Слезника за рукав и немедленно выпустила, спохватившись.

— Всплывают, — выдохнула она.

— Всплывают, — подтвердила я с довольным видом.

Повар смотрел на горшок и медленно кивнул.

— Занятно, — сказал он второй раз за день.

Когда пельмени выловили и выложили в глубокую миску, смазав маслом, которое нашлось немедленно, и поставили рядом «кислую гущу», и попробовали, на кухне установилась тишина, которая бывает, когда еда оказывается вкуснее, чем ожидалось, и люди просто едят и не говорят ничего, потому что слова в такой момент лишние.

— Хм, — произнес наконец мужчина.

— Да? — переспросила я.

— Занятно, — повторил он, и на этот раз в голосе его было что-то совсем другое.

Я позволила себе улыбнуться, потому что «занятно» от Слезника три раза подряд — это был, судя по всему, максимальный уровень восторга, который он был готов демонстрировать в рабочее время.

Пельмени подали за обедом. Я сидела напротив Люстера, который смотрел на миску с нейтральным выражением человека, готового к любому повороту событий.

— Что это? — уточнил он.

— Пельмени. Блюдо из моих краев. Рекомендую.

— Из ваших краев? — муж изогнул бровь, взял один пельмень на ложку, осмотрел со всех сторон с тем видом, с каким, наверное, осматривают магический артефакт неизвестного происхождения.