— Ты действительно счастлива здесь? — спросил он наконец, когда мы дошли до каменной скамьи у старой яблони.

Я не торопилась с ответом, потому что вопрос был важнее, чем казался на поверхности.

— А почему вы спрашиваете именно так? — ответила вопросом.

— Потому что знаю тебя.

— Вы знали меня раньше, — я поправила мягко.

— Алиса.

— Вориан.

Он смотрел на меня, и во взгляде было что-то неподдельное. Может, и правда когда-то любил. Может, и сейчас что-то похожее. В таких вещах я не специалист, и делать вид, что все мне насквозь понятно, было бы нечестно даже перед собой.

— Ты изменилась, — сказал мужчина снова, но сейчас это прозвучало иначе, чем накануне за ужином. — Я приехал... я хотел увидеть, как ты. Три месяца не было ни одного письма.

— Я знаю.

— Он держит тебя взаперти?

Вот тут пришлось сдержать что-то среднее между смехом и вздохом. Архимаг, который за весь разговор в кабинете ни разу не повысил голос, распорядился привезти второй шкаф в течение часа и сказал «окончательно» без единой лишней интонации, держит меня взаперти?

— Нет! — отмахнулась я. — Совсем нет.

— Но раньше ты писала, что...

— Раньше я была дурой, — сказала прямо. — Честная самооценка, без самоуничижения. Просто факт.

Мужчина смотрел на меня долго, потом отвел взгляд к яблоне, и какое-то время мы оба сидели в тишине, слушая птицу, которая вела себя так, будто у нее был концерт по заявкам и она его добросовестно отрабатывала.

— Я мог бы поговорить с твоим отцом, — начал Вориан. — Расторжение по соглашению сторон — это не так сложно, если...

— Господин Дейст, — перебила я без грубости. — Я замужем. По-настоящему замужем, не по форме. Вы понимаете?

— Но вы были чужими три месяца!

— И что? Три месяца — это не вечность. Люди начинают с разных расстояний.

Он молчал.

— Я не несчастна.

Вориан Дейст смотрел на меня, и в лице его происходила работа, которую воспитание не позволяло показывать слишком очевидно. Потом улыбнулся — и это была первая за все время улыбка, в которой не было ничего рассчитанного.

— Ты действительно изменилась.

— Сказали уже, — напомнила я.

— Скажу еще раз. — Он поднялся со скамьи, одернул камзол. — Ты была хорошей, Алиса. Просто перепуганной.

— А сейчас хорошая и не перепуганная, — предложила формулировку.

— Это лучше, — согласился он и снова улыбнулся.

Мы дошли до замка вместе и у входа разошлись в разные стороны. Вориан поднялся к себе, я завернула к беседке. Следующие полчаса я провела, глядя на реку и переваривая разговор с медлительностью человека, которому нужно, чтобы мысли улеглись раньше, чем из них сделают выводы. Разговор был закончен. Он умный человек и умеет слышать, когда слова произносятся серьезно. Это упрощало ситуацию.

Сложность оставалась в другом. Сказать «я не несчастна» и «мне здесь хорошо» — это одно. А разобраться, что именно за этим стоит, — совсем другое. За шесть дней, которые прошли с момента пробуждения в чужом теле в чужом мире, случилось: переезд, переговоры о девяти процентах и пуховых подушках, первая совместная ночь с исключительно прикладным смыслом слова «ночь», визит бывшего жениха и разговор в темноте про «окончательно». При таком темпе событий иметь определенное мнение о собственных чувствах было бы, пожалуй, самонадеянно. Но что-то там уже точно было. Что-то, что появляется, когда рядом человек, который не объясняет себя и не извиняется за то, какой есть, и при этом за час договаривается привезти шкаф нужного размера и говорит «окончательно» так, что веришь.

Я фыркнула в сторону реки.

— Рановато для выводов, Саша, — сказала себе вслух.

Река согласно зашелестела.

Вориан уехал на следующее утро. Распрощался вежливо, с мужем коротко и по-деловому, со мной — с той самой улыбкой, в которой что-то настоящее, и поцеловал руку, уже не задерживая. Карета укатила по дороге в восточный город, и я стояла на парадном крыльце, пока она не скрылась за поворотом, после чего развернулась и обнаружила рядом Люстера, который стоял у колонны и смотрел не вслед карете, а на меня.

— Что? — спросила.

— Ничего.

— У вас лицо, как будто что-то.

— У меня всегда такое лицо, — заметил муж.

Это был спорный тезис. Я уже достаточно изучила его лицо, чтобы замечать в нем отличия, пусть и небольшие, пусть и не всегда поддающиеся словесному описанию. Сейчас в нем было что-то, что могло бы называться облегчением, если бы Люстер Фейр был человеком, позволяющим себе демонстрировать облегчение.

— Идите работать, — сказала я великодушно. — Я в сад.

— Хорошо.

Он шагнул обратно в замок, и я смотрела на его спину секунды три, думая о том, что первые совместные дни в браке, где никто изначально не хотел быть, закончились, по крайней мере, лучше, чем начинались. А это уже основание для осторожного оптимизма, который в моей ситуации, пожалуй, и являлся наиболее честной эмоцией.

Сад в принципе после отъезда Вориана стал тише. Не в смысле «неприятно-тихо», а в смысле «наконец-то можно выдохнуть и не следить за собственным выражением лица». Я честно провела там часа полтора, слушала птицу, которая, судя по репертуару, была убеждена в собственной исключительности, и думала о разном. В основном о том, что жизнь в чужом теле в чужом мире с нечитаемым мужем и бывшим женихом с мягкими манерами оказалась значительно насыщеннее, чем жизнь в Саратове, где главным событием недели обычно служила очередь в супермаркете.

Потом пришла Йона и сообщила, что господин спрашивал, не нужно ли мне чего.

— Господин спрашивал? — переспросила я, потому что в это требовалось поверить отдельно.

— Велел передать, — поправила Йона, тщательно воспроизводя оригинал. — Именно «велел передать». Лично не спрашивал, нет.

Это было уже гораздо правдоподобнее. Люстер Фейр лично спрашивать не стал бы — это противоречило бы внутренней архитектуре его характера, которую я успела более-менее изучить. Зато «велел передать» — вполне. Это его уровень заботы через посредника.

— Передай господину, что у меня все хорошо и я до сих пор в саду, — ответила я.

— Уже сказала, госпожа, — призналась Йона. — Он кивнул.

Разворачивающийся роман всех времен и народов, буду честной.

Неприятности начались на следующий день. Впрочем, назвать их неприятностями — значило бы несколько приукрасить, потому что на самом деле это была та разновидность ситуации, которую по-хорошему следовало бы сопроводить барабанным боем и плакатом «А вот это вы зря».

Утром, когда я спускалась к завтраку и проходила мимо западного коридора — длинного, с окнами в сторону конюшен — в нишах стояли какие-то вазы с очень серьезным видом и, кажется, ждали, что их будут рассматривать. Я ваз не рассматривала, потому что обратила внимание на кое-что другое: слуга по имени Тобиас, немолодой, основательный, с лицом человека, который все видит и никогда не комментирует, стоял у окна и разговаривал с незнакомым мне молодым мужчиной — судя по одежде, гонец или что-то в этом роде. Разговор явно заканчивался: гонец кивал, Тобиас что-то складывал в небольшой кошель. Я бы прошла мимо и не заострила внимания, если бы не одна деталь.

На столике у стены лежал листок бумаги. Я не планировала его читать. Я вообще человек, уважающий чужую переписку. Но листок лежал так, что надпись была видна со стороны, Тобиас в этот момент смотрел в окно, а шрифт был достаточно крупным, чтобы несколько слов прочитались сами собой, без всякого участия моей воли.

«...архимагу Фейру следует лично выехать в Ортанский лес не позже... дело государственной важности, требующее его присутствия...»

Я прошла мимо с видом человека, которого вазы интересуют куда больше, чем чужая корреспонденция, и завернула за угол, после чего остановилась и уставилась в стену с архитектурной сосредоточенностью. Ортанский лес? Гонец явно прибыл не через парадные ворота, иначе Йона уже знала бы о нем и непременно сообщила с утра, потому что такова ее природа: быть живой газетой замка.