Люстер в принципе не засмеялся ни разу за весь ужин, хотя дважды в уголке рта появлялось то самое движение, которое у обычных людей является предвестником улыбки, а у него, судя по всему, являлось финальной стадией процесса и одновременно всем, что аудитории полагается. Он ел, иногда отвечал на прямые вопросы Вориана, и при этом ни разу не посмотрел на меня с каким-то особым значением, хотя я честно ждала, когда это произойдет. Просто сидел рядом, спокойный и совершенно непрозрачный, как стена. Архитектурно выдержанная стена, я бы сказала.

— Ты слышала про новый магический закон, который они собираются принимать в парламенте? — спросил Вориан, наклонив голову чуть в мою сторону.

— Нет, — ответила честно. — Расскажите.

— Предлагают ограничить применение первичной магии в границах городских поселений. Технически это затронет в первую очередь...

— Это не пройдет, — произнес Люстер, не поднимая взгляда от бокала.

— Ты такой уверенный.

— Я читал текст, — коротко ответил архимаг. — Там семь принципиальных противоречий с существующим кодексом. Даже если найдут голоса, оспорят в течение месяца.

Вориан улыбнулся в сторону свечи.

— Все такой же, — произнес он с интонацией, которую трудно было классифицировать однозначно. — Семь противоречий. Сам подсчитал?

— Три очевидны из первого прочтения. Остальные — при втором.

— У меня при первом прочтении было четыре.

— Тогда ты пропустил пятый пункт третьей статьи.

Гость отпил из бокала, приняв информацию к сведению, но не собирался с ней соглашаться, но признавал ее существование.

— Возможно, — бросил он небрежно.

Я наблюдала за обменом с искренним интересом и пришла к нескольким выводам. Первый: мужчины знакомы давно и по-настоящему, не светским знакомством, которое исчерпывается именем и историей про шляпу. Второй: между ними существует что-то, что в народе называется «сложная история», потому что простые истории так не разговаривают. Третий: Вориан приехал не просто так и не только из-за меня, хотя я явно входила в список его текущих интересов. И вот самый неудобный вывод: Люстер про этот список знал. Не знаю, как именно, но знал точно. И сидел рядом совершенно невозмутимо, что само по себе являлось либо образцом самоконтроля, либо свидетельством того, что ему было все равно. Оба варианта имели свои плюсы и минусы с моей точки зрения.

После ужина мужчины снова ушли куда-то по своим делам, и я поднялась в спальню, поймав по дороге Йону, которая материализовалась из коридора.

— Ну? — кивнула я ей, закрывая дверь.

— Они говорили до вечера, — с полуслова включилась служанка, явно успевшая составить собственное мнение о происходящем. — Господин Дейст приехал по делу из столицы, это правда. Но дело закончилось часа за два, а потом они просто сидели и...

— Что?

Йона наморщила нос.

— Честно говоря, госпожа, я не могла слышать дословно. Дверь толстая. Но разговор не деловой. Он... — снова пауза, — ...спрашивал про вас.

— Что именно?

— Не услышала. Но потом господин сказал что-то короткое, и после этого замолчали.

— Что значит «замолчали»?

— Надолго замолчали, — уточнила Йона. — Я постояла немного, потом ушла, потому что у меня еще туфли не разложены из третьего короба.

Туфли из третьего короба. Спасибо, очень своевременно!

Я разделась, забралась в кровать и стала смотреть в потолок. Пришлось сделать честную ревизию ситуации. Бывший жених настоящей Алисы приехал в замок ее нынешнего мужа. Достопочтенный супруг отвечал что-то короткое, и они замолчали. Что бы это ни означало, ни одна из интерпретаций не казалась особенно удобной. Теоретически можно было занять позицию невмешательства: сидеть тихо, не мозолить глаза, не давать поводов, ждать, пока Вориан сам уедет, и делать вид, что ничего особенного не происходит. Это было бы разумно, взвешенно и абсолютно в духе настоящей Алисы, которая в аналогичных обстоятельствах, судя по всему, три месяца сидела в башне и питалась тоской с гарниром из моральных страданий.

Но я не настоящая Алиса. И вот именно эта принципиальная разница делала вариант с тихим невмешательством практически невозможным. Не потому что я не умею сидеть тихо, а потому что тихое сидение в ситуации, когда кто-то явно собирается решить что-то за тебя, неизбежно заканчивается тем, что решение принимается без твоего участия, и потом удивляйся результату сколько угодно. Жизнь меня этому научила еще в Саратове, задолго до архимагов и бывших женихов.

Дверь открылась примерно через час. Я к этому моменту уже почти задремала, потому что кровать по-прежнему оставалась лучшим аргументом против бессонницы, какой только можно придумать, и сопротивляться ее убеждениям без особой нужды не стоило. Но шаги в комнате услышала, и они были характерными: не Йонины легкие каблучки и не шарканье кого-то из слуг, а ровные, уверенные, с четкой постановкой шага. Я не шевельнулась.

Он прошел к своей стороне со сноровкой человека, который давно привык ориентироваться в темноте и не считает нужным зажигать свет ради десяти шагов до кровати. Тихий звук расстегиваемых пуговиц, тишина и поскрипывание кровати, которая, при всей своей роскошной массивности, умела иногда высказываться.

Несколько секунд я лежала, обдумывая целесообразность того, что собиралась сделать, и взвешивая шансы, что это добром не кончится, против шансов, что это окажется полезным. Весы качнулись.

— Не спите? — спросила в темноту.

— Нет.

— Я тоже. — Я немного подвинулась, поправив подушку. — Скажите мне кое-что.

— Что именно?

— Вориан приезжал по делу?

— В том числе, — ответили мне.

— А кроме дела?

— Вы хотите знать, зачем он приехал на самом деле?

— Я хочу знать, что вы ему сказали.

— Что моя жена переехала в замок, — произнес архимаг ровно, — и что это окончательно.

Я подняла брови.

— И как он это принял?

— Молча.

— Долго молчал?

— Достаточно.

В этом «достаточно» был целый рассказ, который я не стала просить пересказать подробно, потому что основное уже было ясно. Вориан принял информацию, не поспорил вслух, что не означало «согласился», а означало «переложил карты и ждет следующей раздачи». Так ведут себя люди, которые умеют улыбаться именно тогда, когда нужно.

— Он уедет завтра? — спросила я.

— Послезавтра, скорее всего. У него дела в восточном городе.

— Понятно. — Я чуть повернула голову в темноте, хотя видеть друг друга все равно не могли, и это придавало разговору особый характер — что-то среднее между исповедью и переговорами, когда лица не видно и поэтому говоришь несколько честнее, чем днем. — Люстер?

— Да.

— Почему вы сказали «окончательно»?

— Потому что это правда, — ответил он.

Я снова уставилась в потолок. Горы за окном стояли, как всегда. И я лежала в большой кровати рядом с архимагом, который только что сказал «окончательно» о нашем браке тоном, который не содержал ни пафоса, ни попытки произвести впечатление — просто факт, произнесенный как факт.

— Спокойной ночи, — сказала в потолок.

— Спокойной ночи.

Спала я крепко и даже снов не запомнила.

Утро с Ворианом Дейстом в замке началось с того, что завтракали все трое, и это требовало от меня определенной концентрации — не нервной, а именно рабочей, потому что первый завтрак был разведочным, а второй уже предметным. Вориан с самого утра был в ударе: хорошо выспался, свеж, источал легкую энергию. Люстер ушел в кабинет сразу после еды, сославшись на что-то с опытами, что само по себе было честнее, чем придуманная причина. Я проводила взглядом его темную фигуру в дверях и повернулась к Вориану, который остался сидеть с видом человека, давно этого дожидавшегося.

— Прогуляемся? — предложил он с улыбкой.

— Отчего бы нет, — согласилась я.

Сад при утреннем свете выглядел иначе, чем в послеполуденное время: роса на траве еще не высохла, магнолии в дальнем углу пахли так, что хотелось стоять рядом с закрытыми глазами и ничего больше не делать. Вориан шел рядом, чуть замедлив шаг под мой, и несколько минут молчал. Так обычно придумывают намеренно, чтобы создать ощущение задушевности. Этот прием я слышала за версту.