Дверь открылась. Йона за моей спиной немедленно прекратила напевать и замерла.

— Переехали, — произнес голос, который я за последние дни успела опознать безошибочно.

— Переехала, — подтвердила и обернулась.

Люстер стоял в дверях и смотрел на комнату с тем же выражением, с которым, наверное, смотрят на поле битвы после того, как сражение закончилось и пыль немного осела. Взгляд скользнул по двум шкафам, задержался на туалетном столике с его населением из сорока одной баночки, мазнул по стопке книг на тумбочке и вернулся ко мне.

— Это все ваше? — уточнил муж, кивнув в сторону шкафов.

— Мы же договорились, — напомнила я с самым добродушным видом, на который только была способна. — Новая страница.

— Я не оспариваю, — сказал Люстер, и в голосе его звучало что-то, что при наличии доброй воли можно было бы расшифровать как примирение с неизбежным. — Просто уточняю.

— Уточняете в целях инвентаризации или в целях оценки ущерба?

— В целях понимания нового порядка вещей.

— Тогда все просто, — предложила я, указав на шкафы широким жестом. — Левый — мой. Правый тоже мой. Ваш остался в целости и сохранности. Туалетный столик мой полностью. Тумбочка справа от кровати — тоже моя. Ваша тумбочка слева нетронута. Вид на горы разделяем честно — это общее. Претензий на монопольное владение не имею.

Левый уголок рта мужчины дрогнул ровно настолько, чтобы обозначить намерение, не переходя в полноценное выражение.

— Великодушно, — заметил он.

— Стараюсь, — согласилась.

Служанка за моей спиной производила звуки человека, который очень хочет стать невидимым, но чисто технически это пока не получается.

— Йона, — намекающе сказала я. — Уже поздно. Иди спать.

Девушка вынырнула из-за шкафа, где раскладывала последние туфли по полочкам с тщательностью музейного хранителя.

— Но госпожа, я еще не разложила...

— Завтра разложишь.

— Там еще три пары в коридоре, и шляпочная коробка...

— Йона.

— Да, госпожа?

— Ночью шляпки не нужны.

Логика была железобетонная, и возразить на нее не нашлось аргументов. Служанка сложила руки, кивнула, внутренне не согласная, но понимая, что момент для дискуссии выбран неудачно, и мигом шмыгнула за дверь. Полотно закрылось тихо и аккуратно, как и все, что делала Йона.

— Рановато, — заметил Люстер, оставшийся стоять там, где стоял. — Ужин еще не подавали.

— Пропустим, — беззаботно отозвалась я и широким жестом указала на кровать с тем же непринужденным видом, с каким администратор гостиницы предлагает гостю оценить номер. — Сегодня особенный день, если вы не забыли. Первая супружеская ночь!

Улыбка у меня получилась лучезарная. Я имела в виду ровно то, что имела в виду: мы два взрослых человека, переезд позади, кровать огромная, гори все ясным пламенем, пора спать! Логично, разумно и абсолютно прозаично, как сводка погоды.

Люстер молчал секунды три, потом уголок рта у него приподнялся ровно настолько, чтобы это уже нельзя было назвать нейтральным выражением лица, но еще нельзя было назвать улыбкой.

— Первая супружеская ночь, — повторил он, и в голосе появилась нотка, которую я не сразу расшифровала, а когда расшифровала, то слегка удивилась собственной недальновидности.

— Именно, — подтвердила, все еще пребывая в блаженном неведении относительно того, что сейчас произойдет.

И тут Люстер Фейр, архимаг, гроза королевства и человек с репутацией ходячего магического бедствия, невозмутимо расстегнул камзол. Я проморгалась. Камзол был снят и аккуратно переброшен через спинку кресла. Потом пальцы взялись за пуговицы рубашки — сверху вниз, по одной, без малейшей спешки, как будто он разбирал какой-то сложный магический прибор, требующий внимания и сосредоточенности.

— Э, — только и вырвалось у меня.

Люстер поднял взгляд. Голубые глаза смотрели с выражением совершенно невозмутимого человека, который делает что-то совершенно обычное и не понимает, что здесь может вызвать вопросы.

— Ты… Вы… чего это? — опешила я, потому что вопрос висел в воздухе и игнорировать его становилось физически неудобно.

— Готовлюсь ко сну, — ответил мужчина с такой спокойной безмятежностью, что захотелось взять что-нибудь мягкое и кинуть в него. — Вы же сами сказали: первая супружеская ночь. Особенный день.

Рубашка тем временем была расстегнута уже до середины, и тут мой внутренний голос, который обычно ведет себя как приличный человек, внезапно заткнулся и уставился. Потому что Люстер Фейр, как выяснилось, под всеми этими темными камзолами и многослойными средневековыми конструкциями скрывал весьма... содержательный экстерьер. Плечи широкие, со скульптурной четкостью, которая не берется из воздуха, а появляется либо от усиленных тренировок, либо от каких-то магических упражнений, смысл которых мне был неизвестен, но результат которых я теперь изучала с сугубо научным интересом. Грудь — да, там определенно было на что посмотреть, без всяких преувеличений и поэтических метафор: просто хорошо выстроенный торс. Пресс угадывался даже при приглушенном свете свечей, и это было уже откровенно несправедливо по отношению ко всем присутствующим в комнате, то есть ко мне.

Я никогда не была девушкой стеснительной. И уж тем более не принадлежала к тому редкому биологическому виду, который можно наблюдать в фильмах канала «Домашний», где героине за тридцать, а она все еще бережет что-то там для туманного и вечно откладывающегося светлого будущего. Мужская анатомия меня не смущала, неловкость в подобных ситуациях я преодолевала без значительных усилий, и краснеть по поводу бытовой физиологии считала занятием для людей с избытком свободного времени и недостатком жизненного опыта. Но все же.

Одно дело — не смущаться в теории, другое — стоять в двух метрах от архимага, который с совершенно бесстрастным лицом снимал рубашку, и при этом делал это так, будто ничего особенного не происходит. Будто он каждый вечер вот так просто берет и демонстрирует, что под официальным костюмом скрывается персонаж, которому место скорее на обложке какого-нибудь романа, а не в трактатах по магии. И ведь смотрел при этом совершенно спокойно! Без малейшего намека на самодовольство, что было, пожалуй, обиднее всего — самодовольного красавчика можно было бы презирать, а вот с этим холодноватым равнодушием, за которым угадывалось прекрасное понимание производимого эффекта, делать было решительно нечего.

— Я имела в виду спать, — сообщила я отчего-то хрипло. — Просто спать. Лечь и заснуть.

— Я тоже имею в виду спать, — согласился Люстер, и рубашка тем временем была расстегнута уже почти до конца.

— Тогда зачем...

— Вы же только что объявили, что мы ложимся. Я ложусь.

— Раздеваясь?!

— Вы спите в платье?

Я открыла рот, но затем захлопнула. Формально он был прав, а формальная правота в ситуации, когда архимаг методично расстегивает перед тобой рубашку, давила на нервную систему несправедливо сильно. Особенно с учетом того, что нервная система уже получила достаточно информации для составления весьма детального мнения о происходящем и не собиралась делать вид, что ничего не заметила.

— Слушайте, — произнесла я с непринужденным спокойствием, которое достигается исключительно усилием воли, — надевайте обратно.

— Зачем?

— Потому что мы только что переехали в одну комнату. Я еще не составила полный список ваших странностей, и вы мне пока недостаточно интересны, чтобы наблюдать за представлением.

Люстер секунду смотрел на меня.

— Недостаточно интересен? — изогнул бровь супруг.

— Именно.

— Это честно.

— Я вообще честный человек.

— Я заметил, — кивнул архимаг. — В таком случае воспользуюсь соседней комнатой, чтобы переодеться, и не буду испытывать ваше терпение.

— Блестящая идея! — согласилась немедленно.

Рубашка была застегнута обратно снова по одной пуговице, методично и без спешки, как будто он нарочно давал мне время окончательно определиться с отношением к происходящему. Камзол поднят с кресла и переброшен через руку. Люстер направился к двери, ведущей в соседнюю комнату, и уже у порога обернулся.