Названный муж отложил перо, что красноречиво сигнализировало: сейчас начнется что-то, что потребует участия обоих рук. Он сцепил пальцы перед собой и посмотрел на меня так, как смотрят на человека, предложившего в качестве решения сложной математической задачи просто выбросить условие.

— Забыть, — повторил он.

— Именно.

— Вы предлагаете забыть три месяца? Позвольте напомнить, что именно входит в этот период, чтобы мы говорили об одном и том же.

Что-то в глубине моей интуиции тихо предупредило — это ловушка. Но отступать было некуда, да и не в характере.

— Валяйте, — согласилась я, готова принять удар.

Люстер чуть склонил голову.

— Первые две недели вы провели в слезах, отказывались выходить из комнаты и велели передавать мне записки вместо того, чтобы говорить лично. В них вы требовали отдельный выезд из замка, отдельные финансы, отдельного лекаря и отдельного повара, потому что замковый, по вашему мнению, «не понимает концепцию питания для тонкого организма». Это первые четырнадцать дней.

Я молчала, но внутренне покрывалась испариной.

— На третьей неделе, — высказывал он с прежним спокойствием, — вы устроили, позвольте процитировать вашу служанку, «сцену мирового значения» из-за того, что подали не тот сорт чая. На четвертой — объявили, что в замке «невыносимая атмосфера подавления личности», и отказывались ужинать два дня подряд. Не из принципиальных соображений — вы просто требовали, чтобы ужин подавали на час позже, чем заведено, и именно в вашей башне с определенным видом из окна, для которого нужно было переставить стол.

— Ну… — Я начала мяться.

— Я не закончил, — хмуро остановил архимаг.

Вот как.

— В середине второго месяца вы поставили в известность мою экономку, что намерены «пустить слухи в свете» о том, что господин Фейр использует в своих зельях ингредиенты сомнительного происхождения и этического характера. Мадам Вертель пришла ко мне с этой новостью лично, и она была бледная.

Вот тут молчать было сложнее, потому что обещать пустить дурные слухи про мужа — это не «немного эмоциональная реакция», это уже вполне себе предательство в миниатюре. Настоящая Алиса на своей овощной диете явно дошла до стадии, когда жертва начинает думать, что нападение — лучшая защита.

— Насчет первого: я думаю, вы как образованный человек понимаете, что у женщин эмоциональный диапазон несколько шире, чем принято считать приличным, — начала я выкаблучиваться из пропасти. — Это не слабость характера, это физиология. Некоторое количество истерик в стрессовых обстоятельствах — это почти медицинская норма! Немного не помешало бы потерпеть.

Судя по лицу, аргумент был принят к сведению примерно с той же готовностью, с какой принимают прогноз погоды, зная, что выйти на улицу все равно придется.

— Второе, — продолжила, решительно не останавливаясь, — слухи. Была дурой. Исправлюсь.

Левая бровь мужа приподнялась еще выше.

— Вы признаете?

— Признаю. Более того, осуждаю. — Я выдержала его испытующий взгляд. — Это не этично и не продуктивно. Пустые слухи — оружие людей, у которых нет других аргументов. Лучше было бы иметь аргументы. В следующий раз буду иметь аргументы.

— Обнадеживает, — пробормотал архимаг себе под нос.

— Третье? — предложила я, потому что список явно не был исчерпан, а прерывать его на полуслове значило оставить пространство для того, чтобы он вернулся к теме позже.

Люстер помолчал секунду, как будто взвешивая, стоит ли продолжать, но все же продолжил:

— В конце второго месяца вы написали письмо своей матери. В письме, которое, к сожалению, прошло через экономку прежде, чем было отправлено — замковая почта имеет свои особенности, о которых вы, по всей видимости, не знали, — вы сообщали, что господин Фейр «морально сломлен, социально изолирован и нуждается в искреннем сочувствии со стороны нормальных людей». Мадам Вертель на этот раз пришла ко мне не бледная. Она пришла с сочувственным выражением лица, что было значительно хуже.

Вот тут слова действительно закончились. Несколько секунд я смотрела на синий огонь в чаше, потому что смотреть на мужа в данную секунду было несколько затруднительно. Огонь горел ровно и невозмутимо, как будто давно привык к тому, что в этом кабинете происходит всякое.

Настоящая Алиса ухитрилась за восемь недель произвести такое количество разрушений, что впору было выдавать грамоту за системный подход. Человек явно питался не только морковкой и идеями о тонком организме, но и праведным гневом, который, судя по результатам, оказался значительно питательнее любых завтраков. И все это на голову того, кто, если верить Йониным описаниям, до свадьбы жил тихо, варил зелья и ни у кого особенно ничего не просил. Святой? Нет, не святой. Но несчастный — это точно.

— Ладно, — промямлила я наконец, подняв взгляд.

— Ладно? — переспросил архимаг.

— Это было ужасно, и я не собираюсь оправдываться, — заверила максимально ровно, на что была способна. — Письмо — это жестоко. Никаких физиологических объяснений тут нет. Признаю полностью. Но, — добавила я, потому что без «но» было бы слишком просто, — давайте честно. Вы тоже, простите, не с нулевым списком. Три месяца в башне без единого нормального разговора — тоже не проявление супружеского участия! Молчание в ответ на любую попытку коммуникации, даже на самую неудачную, — тоже стратегия так себе. Два человека строили стены с обеих сторон, просто из разных материалов. Вы строили из камня, она строила из... скандалов и писем.

— «Она»? — полюбопытствовал муж.

— Я, — поправилась немедленно. — Оговорилась. Голова с утра не варит.

Пауза была долгой. Люстер перевел взгляд в сторону окна, где горы стояли с привычным безразличием к чужим семейным обстоятельствам, потом вернул его ко мне. Потер переносицу двумя пальцами, будто здесь и сейчас у него головная боль того масштаба, какой обеспечивают долгие вечера над сложными расчетами.

— Вы изменились, — сделал вывод дражайший супруг.

— Перебесилась, — напомнила ему его же слово с легкой улыбкой. — Говорю же.

Мужчина будто принял к сведению информацию, не вполне вписывающуюся в его представления о мире, и теперь методично раскладывает ее по внутренним полочкам. У меня в голове тем временем происходило нечто диаметрально противоположное спокойствию.

Сидя в добросовестном кресле напротив мужчины с глазами цвета зимнего неба и голосом, от которого хотелось немедленно делать что-то полезное, мне стало по-настоящему страшно. Не того сорта страшно, который бывает при виде пауков или темного подъезда, а страшно стратегически. Если архимаг, то есть обладатель «первичной магии, не поддающейся институциональному ограничению», вдруг заподозрит, что перед ним сидит вовсе не его жена Алиса, урожденная Даррок, а двадцатишестилетняя незамужняя Александра Громова из Саратова, что работала в отделе документооборота небольшой компании, то совершенно непонятно, что с этим делать. Что делают архимаги с самозванками? Вопрос, к сожалению, не имел ответа ни в одной из прочитанных книг, потому что такую специфическую ситуацию авторы фэнтезийной литературы, видимо, не предусмотрели.

Лучший вариант — не давать ему поводов спрашивать. Сашка из Саратова молча приняла судьбоносное решение быть Алисой Фейр так убедительно, как только позволяло актерское дарование, которого у нее никогда особо не было, но в текущих обстоятельствах выбирать не приходилось. Тем более что у этой Алисы, судя по озвученному перечню подвигов, имелся весьма богатый и не лишенный изобретательности характер. Не самый простой образ для исполнения, но зато с пространством для маневра.

— Значит, договорились, — произнесла я с беспечностью, от которой у окружающих чуть портится настроение. — Забываем прошлое как страшный сон.

— Вы, кажется, хотели что-то конкретное, — обозначил Люстер, потому что человек с таким взглядом явно привык к тому, что за любой декларацией о добрых намерениях следует список практических требований.