Его зрачки дрогнули. На самую малость.

— Или правильное решение это то, которое нравится тебе? — я чуть склонила голову к плечу, не разрывая зрительного контакта. — Тогда это не решение, Сайхан. Это приказ. А приказы я выполняю плохо.

Хвост тяжело шевельнулся и сжал мою лодыжку. Плотно. Чешуя царапнула шёлк, и я почувствовала каждую холодную пластинку. В глазах мелькнуло удовольствие пополам с любопытством. Добыча показала зубы, и теперь он решал, что ему нравится больше: она сама или то, что она ещё трепыхается.

— Ты играешь с огнём.

— Я циркачка, — позволила себе тень улыбки.— Мы с огнём на «ты».

Где-то за колоннами тягуче запели флейты, с долгими скользящими нотами, без полутонов и привычных человеческих переходов. Это была музыка, созданная для тел, а не для ушей, музыка, под которую, наверное, двигались змеи в древних храмах.

Зал ожил. Слуги, двигаясь почти бесшумно, внесли огромные блюда и расставили их на низких столах между колоннами. Фрукты громоздились пирамидами: одни светились изнутри, будто в прозрачную кожуру заперли светлячков, другие были чёрными и блестели, как обсидиан. Воздух наполнился запахом пряностей.

Сайхан небрежно взял с ближайшего блюда что-то круглое, размером со сливу, покрытое мельчайшими серебристыми точками. Разломил пальцами и изнутри потянуло сладким, почти приторным ароматом, в котором пряталась какая-то горечь.Кусочек оказался у моих губ. Его пальцы пахли сандалом и сладким соком, а глаза смотрели прямо в мои не мигая, с тем самым выражением, какое бывает у змеи перед броском. Зал вокруг нас затих, даже флейты будто приглушились, оставив только глухой ритм барабанов, совпадавший с биением моего сердца.Я разомкнула губы. Нехотя. Чувствуя, как горят щёки, и пульс колотится где-то в горле. Сайхан вложил кусочек мне в рот, и кончик его пальца задержался на нижней губе. Едва ощутимо. На секунду дольше, чем было нужно. Моё дыхание сбилось. Замерла, не зная, что делать: отстраниться, укусить, сделать вид, что ничего не происходит. А его палец скользнул глубже, коснулся языка и надавил, самую малость, но достаточно, чтобы я почувствовала себя пойманной. Сотни змеиных глаз следили за каждым моим движением, а он играл со мной и я это понимала, и всё равно не могла выйти из игры.А потом его палец исчез. Выскользнул из моего рта и на прощание провёл по нижней губе, медленно, будто дорисовывая то, что начал. Я проглотила фрукт, почти не почувствовав вкуса, только горечь или сладость, нет, это была злость на саму себя.

— Понравилось? — прошептала я. — Изучать меня при всех? Или просто пальцы некуда деть?Хвост на моей лодыжке сжался и расслабился. Чешуя прошлась по коже колкой волной, от щиколотки выше, к икре. Я буквально чувствовала, как он решает: засмеяться, укусить или затащить меня на эти подушки целиком, при всех. И последний вариант, судя по тому, как потемнели его глаза, нравился ему больше.

— И то, и другое.

— Когда-нибудь, — сказала я, не отрывая от него взгляда. — Я заставлю тебя проглотить то, что ты не захочешь. И тебе придётся открыть рот. Так же, как мне сейчас.

Отвернулась, давая понять, что разговор окончен. По телу разливалось тепло, но внутри всё звенело от напряжения, точно тетива, которую натянули до предела. Я всё ещё чувствовала его взгляд на своей щеке, оборачиваться не стала. Пусть теперь смотрит и переваривает.Зал, всё это время молчавший, зашелестел чешуёй, и я увидела, как в центр выползают нагини в расшитых золотом нарядах. Стоило им показаться, как прогремели барабаны, флейты подхватили ритм и нагини задвигались.

Хвосты извивались в такт ударным, чешуя вспыхивала в свете факелов: изумрудная, медная, сапфировая. На запястьях и хвостах звенели тонкие золотые колокольчики, их дробный звон вплёлся в ритм ударных. Распущенные волосы летели за плечами, когда танцовщицы резко вскидывали руки. Я засмотрелась. В их движениях была та самая змеиная пластика, которую я замечала у Лэйши, отточенная, скупая на лишние жесты, пропитанная чувственностью в каждом взмахе хвоста.А ещё это напоминало тот самый сериал, который мы смотрели с мамой по вечерам, «Клон», кажется. Только Жади отрастила хвост, а восточные танцы переехали прямиком в змеиный дворец. Две нагини отползли в тень, оставив третью в одиночестве. Та замерла в центре зала, опустив голову, и из складок её платья блеснул клинок.

Барабаны смолкли. Флейты затянули низкую, вибрирующую ноту, и нагиня начала двигаться. Клинок свистел, рассекая воздух, то взлетая над головой, то скользя вдоль хвоста, так близко, что я видела, как чешуя встаёт дыбом от его касания.Она скользнула к возвышению и остановилась прямо перед Сайханом, так близко, что его хвост мог бы коснуться её, если бы он захотел. Клинок замер у её лица, бёдра пошли по кругу, медленно, тягуче, в такт затихающим барабанам. Хвост прочертил по каменному полу дугу, чешуя на нём вспыхивала сапфировыми искрами. Она выгнулась назад, подставляя свету факелов обнажённую шею и ключицы, провела языком по лезвию, от рукояти до самого кончика, медленно, влажно, глядя ему прямо в глаза.Зал затаил дыхание.— Достаточно.

Нагиня замерла, грудь вздымалась от частого дыхания, клинок всё ещё подрагивал в опущенной руке. Она поправила бретельку, и быстро, почти испугано отползла в тень, растворяясь между колоннами. Зал выдохнул. Кто-то хлопнул в ладоши, раз, другой, но под ледяным взглядом императора хлопки тут же стихли. Здесь не аплодировали. Здесь позволяли себе дышать после того, как Он разрешал.Сайхан повернулся ко мне:

— Нравится?

Позволила себе легкую улыбку, пальцы, сжимавшие край подушки, медленно разжались, оставляя на шёлке влажные следы.

— Ты специально это делаешь?

— Что именно?

— Проверяешь, ревную ли я. Мог бы просто спросить.

— Спрашиваю. Ревнуешь?

— Конечно, — я покосилась на тень, где исчезла танцовщица. — У неё клинок был симпатичный. Где такой достать?Хвост на моей лодыжке шевельнулся и мягко потянул меня ближе. Чешуя скользнула по бедру и его шепот пробрался прямо под кожу:

— Я подарю тебе клинок, который захочешь. Взамен... — его губы коснулись за ухом, легко, едва ощутимо. — Станцуй для меня. Без зрителей.Я не успела ответить. Там, где он коснулся губами, ещё горело, а хвост уже отступал, чешуя за чешуёй, оставляя на коже прохладу. Я сжала браслет, пытаясь заземлиться. Лунный камень впился в ладонь.Где-то за колоннами вновь ударил барабан и из дальнего прохода, между двумя колоннами, показались молодые наги. Их было около дюжины: юноши и девушки, они ползли медленно, торжественно, и в каждом движении читался трепет. Слуги вынесли золотое блюдо и поставили его у ступеней, рядом с хвостом Сайхана.Вгляделась в лица молодых нагов и узнала Лили. На ней было лёгкое платье, струящееся, почти прозрачное по краям, и волосы, которые обычно торчали во все стороны, сегодня лежали мягкими волнами, схваченные тонкими серебряными нитями с живыми цветами. Нелепая, смешливая, вечно попадающая в неловкие ситуации, сейчас выглядела как принцесса из древних змеиных легенд.Наги выстроились в ряд перед возвышением. Музыка смолкла, и тишина стала такой, что я слышала, как потрескивают факелы на стенах и как где-то сзади чей-то хвост нервно шаркнул по камню. Сотни глаз смотрели на юных нагов, а те стояли неподвижно, вытянувшись, как струны.Первый скользнул вперёд юноша. Его хвост, ещё по-юношески тонкий, волочился по каменному полу с тихим шелестом. Он поднёс руку к плечу, захватил край отслоившейся пластинки, чешуя тускло блеснула в свете факелов, и одним резким, рваным движением снял её. Раздался сухой треск, и зал ответил на него единым вздохом. Капелька тёмной крови выступила на коже, но он не издал ни звука. Положил чешуйку на блюдо и отступил.Звякнуло.Я невольно скривилась. В цирке я видела всякое: падения, переломы, кровь после неудачных трюков, но там это было случайностью, болью, которую спешили унять. Здесь же в боли был смысл, и никто не спешил на помощь. Наоборот смотрели. Ждали.