— О чём задумалась?

— О том, что ты здесь не такой страшный, как во дворце, — честно ответила я, разглядывая лавку с фруктами. Какие-то мохнатые шары фиолетового цвета лежали горкой, и над ними вились мелкие насекомые с прозрачными крыльями.

— Здесь я не император, — хмыкнул Сайхан. — Здесь я просто… наг с деньгами.

Я фыркнула. Змей умел шутить — и это по-прежнему выбивало меня из колеи.В нос ударил запах уличной еды. Густой, мясной, с дымком и пряными травами — такой знакомый, что я замерла на полушаге, забыв, куда шла. У низкого прилавка, над раскалёнными камнями, шипели и пузырились плоские лепёшки с рваными краями. Из них вытекал тёмный сок, капал на угли, вспыхивал ароматным дымком, и пожилая нагиня с чешуёй цвета старой меди ловко переворачивала их голыми руками, даже не морщась от жара. Её хвост придерживал корзину с углями с той же будничной сноровкой, с какой моя мама придерживала сумку, пока выбирала помидоры на рынке.На секунду — всего на одну секунду — рынок нагов исчез. Вместо него был наш, субботний, с облезлым фонтаном и ларьком шаурмы. Мы с мамой шли покупать мне джинсы — те, с вышивкой, — она ворчала, что дорого, а я ныла, что у всех уже есть. А потом мы взяли две шаурмы, сели на бордюр и ели, обжигаясь, смеясь, роняя соус на колени. Мама вытирала мне щёку салфеткой: «Ты как поросёнок». И солнце было тёплым, и всё было на своих местах.В груди что-то сжалось — туго, больно. Так сжимается сердце, когда случайно находишь в кармане старый билет в кино, на который ходил с тем, кого больше нет рядом. Глупо, конечно. Но запах манил, и я уже не могла пройти мимо.

— Я хочу это, — сказала я, сама не заметив, как слова сорвались с губ.

Он бросил на меня короткий взгляд — острый, цепкий, и молча шагнул к прилавку. Обменялся с торговкой несколькими фразами на том гортанном наречии, которое я уже начинала различать, но ещё не понимала. Та кивнула, ловко завернула лепёшку в широкий шершавый лист и протянула мне, окинув взглядом, в котором читалось любопытство: «Ну-ка, понравится ли человечке наша еда?»

Я взяла лепёшку. Тёплая. Тяжёлая. От неё пахло дымом, мясом и чем-то острым, от чего сразу засвербило в носу. Я откусила — и замерла.

Вкус был чужим. Мясо — плотное, чуть сладковатое, совершенно не похожее ни на курицу, ни на баранину. Травы жгли язык пряным огнём, незнакомым, диким, от которого на глаза наворачивались слёзы. Тесто было грубым, с хрусткой корочкой и мягкой, почти резиновой серединкой.

Это была не шаурма. Вообще не она. И мамой здесь не пахло — только дымом, специями и чужим миром.

Но почему-то стало легче. Может, потому что я сама выбрала попробовать. Сама протянула руку и взяла то, что предлагал этот мир. Не из вежливости, не потому что заставили. Просто захотела и сделала.

Сок потек по подбородку. Я машинально потянулась вытереть его рукавом, но Сайхан меня опередил. Его пальцы коснулись моего лица и медленно, почти лениво стёрли каплю с подбородка. Задержались в ямочке под нижней губой. Чуть надавили.

Я подняла глаза. Он разглядывал меня без привычной усмешки — внимательно, изучающе, будто пытался понять, что именно я сейчас чувствую.

— Вкусно?

— Не знаю, — честно ответила я, прожёвывая. — Очень странно. Ни на что не похоже. Но… — я откусила ещё, и на этот раз язык уловил что-то новое: ореховую нотку, тёплую, почти уютную. — Наверное, вкусно. Да. Вкусно.

Он чуть прищурился, будто мой ответ его удовлетворил, но убирать палец не спешил. А потом вдруг сказал — тихо, так, чтобы слышала только я:

— Ты сейчас была не здесь. Где?

Я сглотнула. Змей. Всё-то он видит. Даже то, что я пытаюсь спрятать за бравадой и кривой усмешкой.

— Дома, — выдохнула я, отводя взгляд. — На секунду показалось, что это похоже на нашу уличную еду. Мы с мамой часто ходили на рынок, покупали шаурму, сидели у фонтана. Глупость, наверное. Здесь совсем другой вкус.Палец, всё ещё лежавший в ямочке под моей губой, чуть сдвинулся — огладил линию подбородка и замер. Я чувствовала его взгляд. Не на лепёшку. Не на соус. На меня. В его взгляде было осторожное, почти неуверенное желание понять.

— Твой голос дрогнул, — сказал он. — Когда ты говорила о доме. О маме. Почему?

— Потому что я скучаю, — выдохнула я, отводя взгляд. — Мама — это не просто женщина, которая меня родила. Это... — я запнулась, подбирая слова. — Это та, кто знала меня раньше, чем я сама себя узнала. Которая в три часа ночи мерила температуру, когда я болела. Которая ругалась, что я опять сбила коленки, и тут же целовала в макушку. Которая плакала, когда я уезжала на гастроли, и писала мне дурацкие сообщения с кучей смайликов. Она любила меня просто так. Не за то, что я что-то умею или чего-то стою. Просто потому что я есть.

Я замолчала. Слова кончились. В горле стоял ком, и я боялась, что если скажу ещё хоть слово, то просто разревусь прямо посреди рынка, перед императором, перед всеми этими нагами, которые и так пялятся на меня.

Сайхан долго смотрел мимо меня, в толпу, и лицо его было непроницаемым. Только кончик хвоста у моей лодыжки едва заметно подрагивал, выдавая то, что он не хотел показывать. Потом заговорил. Глухо. Не глядя на меня.

— У высших нагов нет аш-шарра. Детей забирают сразу после рождения в Дома наставников. У нас есть учителя. Те, кто учит выживать, править, убивать. Но чтобы любить просто так... — он покачал головой. — Этому не учат.Его палец дрогнул, скользнул по моей щеке, стирая невидимую каплю, которой там, может, и не было. А хвост, только что лежавший неподвижной дугой, качнулся и легонько подтолкнул меня вперёд.

— Идём, — сказал он. — Я обещал тебе показать город. А мы стоим здесь уже целую вечность.

Мы двинулись дальше. Я шла, но рынок поначалу плыл мимо размытыми пятнами. Лавки, фрукты, ткани — всё это существовало где-то на периферии, а внутри всё ещё звучал его голос:«Чтобы любить просто так… этому не учат». Перед глазами стояло лицо мамы — как она вытирала мне щёку салфеткой у фонтана, как ворчала, что я опять испачкалась. У него никогда такого не было. Ни разу. За триста лет.

Я тряхнула головой, прогоняя липкую грусть. Хватит. Он не просил жалости. Он просто ответил на вопрос. А я… я могу хотя бы не портить ему прогулку своим потерянным видом.

Заставила себя поднять глаза. Вдохнула запах пряностей — резкий, щекочущий ноздри. Поймала взглядом ткачиху с чешуёй цвета индиго, которая ловко перебирала нити, а хвостом придерживала моток. Красиво. Чуждо. Интересно. Постепенно рынок начал проступать сквозь пелену мыслей. Сайхан двигался рядом, иногда направляя меня лёгким касанием хвоста, и не спешил прервать молчание.

Мимо пролетел мальчишка-наг с корзиной, полной каких-то мохнатых плодов. Хвост его, ещё по-детски тонкий и вертлявый, хлестнул меня по щиколотке, и я охнула, пошатнувшись. Сайхан даже не шелохнулся, но его рука мгновенно легла мне на поясницу, уводя в сторону, прикрывая от толпы. Мальчишка даже не заметил, умчался дальше, только пятки сверкнули.

— И часто здесь так? — проворчала я, потирая щиколотку.

— Это рынок, — пожал плечами Сайхан. — Тут все куда-то бегут.

Мы оказались у длинного ряда с тканями. Яркие полотнища колыхались на ветру, бросая на его лицо цветные тени — алые, золотые, синие. Пахло краской, пылью и нагретой на солнце чешуёй. Я смотрела, как ткани плывут, будто живые, и чувствовала: вопрос, который я пыталась проглотить ещё там, у лепёшечной, никуда не делся. Он ждал. И молчать дальше не было сил.

Я повернулась к Сайхану.

— Значит, у тебя никогда не было семьи?

Он ничего не сказал. Просто взял меня под локоть — мягко, но настойчиво — и увёл в сторону, подальше от крикливой торговки и чужих ушей. Мы оказались между двумя рядами, где ткани свисали почти до земли, создавая узкий коридор из алого и золотого. Здесь было тише. Только ветер шевелил шёлк над головой да где-то вдали гудел рынок.

— У меня были наставники, — произнёс он наконец. — Это не семья в твоём понимании. Они не любили меня. Они готовили к тому, кем я должен стать. Но один… — хвост прижался плотнее. — Один был ближе, чем остальные.